250 shades of black and white

Он находит эту маленькую дрянь Тьма знает где, на самом краю галактики, далеко за дугой, вытаскивает из одной передряги и из следующей, потому что у девчонки совсем нет мозгов. Она даже не умеет ими пользоваться, равно как и Силой. Только знай себе скулит побитой собачонкой. У Кайло тоже была такая, в детстве, еще когда он по лагерям повстанцев мотался, следом за вечно-отсутствующими родителями. Те нашли им замену, дроиды, какие-то странные няньки, потом вот зверюгу привезли. Откуда-то из-за дуги, совсем бесноватая тварь была, тоже дикая, но Хан рассчитал все верно. Лучше уж пусть его сын ненавидит кого другого, а не своего собственного отца. Кусалась точно одержимая Тьмой, знала, наверное, что в нем что-то было не так. И вот как вышло, одержимым оказался он. Но у девчонки зубы помельче, не такие острые, и все, что она может, это царапаться. Кусаться. Выть, отбиваясь от его руки. Не дается даже покормить ее, с ложки, с руки, она ест сама, позже, как только он оставляет ее наедине. Вот тогда, в тишине и темноте — темноту она любит больше всего — ест, спешно, не разжевывая толком куски питательного, темного мяса. Оно настоящее, приготовлено лично для Кайло, и все же ей оно не идет впрок. Может, не привычна, может, не пробовала такого никогда, но ее немного погодя наизнанку рвет этой едой. А он весь сидит заблеванный, снова поцарапанный и злится. До того ярость берет, что пристукнуть хочется эту мелкую. И еще долго после этого случая девчонка не ест ничего. Пьет воду, худеет на глазах, и приходится прибегнуть к насильственному кормлению через трубки.

***

— У тебя есть имя? — спрашивает ее Кайло в первое знакомство. От жары, духоты — да еще его черные одеяния — у него идет кругом голова. И хочется оставить ее тут, эту грязную оборванку, прячущуюся в расколотом словно набуанский орех корпусе корабля. Плюнуть и развернуться. Но он не может, потому что Сила так и рвется из нее, окружает косматым ореолом, диким, неприрученным. Сила, в которой нет еще ни Света, ни Тьмы, только голод. И крошечная толика любопытства. — Имя? Как тебя зовут? — ему уже кажется, что он говорит с глухонемой. Может, у нее действительно не все в порядке с головой? Он стоит не двигаясь, он спрятал меч, он снял этот долбанный жаркий шлем, чтобы открыть лицо, ведь лицо привлечет ее внимание, а она только кривится. Скалит свои мелкие зубы, вся такая худая, кожа да кости, желтая от солнца, грязная от пыли и песка. И назад потихоньку двигается, как вода, как тот же песок сквозь пальцы. Не заметишь сразу, не поймешь в чем дело. Но он-то понимает. Ловит ее, не руками, Силой. Поднимает вверх тормашками, а она ревет диким голосом, спеленывает Тьмой, надежно так укутывает. И только потом решается приблизиться. От нее несет вонью, потом, волосы в кривых пучках свалялись, а в глазах — как стекло, как расплавленная пустыня — слезы стоят. И по щекам бегут, злые слезы. И, даже спеленутая по рукам и ногам, она все еще пытается сопротивляться, пока Кайло затаскивает ее в Ипсилон. Ногами в расползшихся ботинках пинается, один раз кусает за плечо, что совсем некстати подворачивается ей прямиком под зубы. И единственный вопрос, что Кайло еще хочет задавать себе, звучит примерно так — на кой мне это все сдалось? По всем пунктам выходит, что ни на кой. И надо бы прирезать ее сразу, чтобы не мучалась, эту дикую бестию. Но Сноук... будет же Сноук. Он любит собирать всяких диковинных зверушек. А потом стравливать их, сажать на короткую цепь и науськивать друг на друга. С этой не выходит.

***

Эта дикая замарашка кидается на него с яростью, которую трудно найти даже в самом обиженном или испуганном ребенке. Да и ребенке, в принципе. Если Кайло для нее человек, пусть и большой, весь в черном, с голосом, который ее пугает. То Сноук куда хуже, он все равно что злое страшилище из сказок. От бесконечного вопля в ушах звенит, а потом Сноук приказывает убрать ее с глаз его долой, куда угодно деть, вымыть и переодеть, накормить и научить вести себя нормально. Интересно, понимает ли он, что это не так-то просто для ребенка, который рос как дикий зверек? Она даже имени своего не знает.

***

Кайло зовет ее Эй. Приручать зверей он не умеет, не любит, не станет, но эту навязали. Даже помытая, с вычесанными волосами, без колтунов, она еле напоминает человека. Все черные платья, переделанные из формы ПП, чтобы не выделяться, ей велики, сидят криво, еще и потому, что она срывает их с себя. Ищет, небось, свои старые лохмотья, те грязно-серые, выцветшие от жгучего солнца тряпки, а черное ее душит. — Эй! Хватит... — он одергивает ее криком прежде, чем она начнет отдирать рукава. Или скидывать туфли, или лохматить свои волосы. — Эй! А ну перестань, немедленно! — и девчонку точно ветром сдувает. Она прячется по шкафам, где развешана одежда Кайло, под кроватью, где нет ничего, кроме темноты. Лезет под столы и стулья, жалеет небось, что от Кайло никуда вот не деться. Это же его покои. Тишина и спокойствие длятся не больше пары минут, а затем все начинается заново. — Эй, я кому сказал...

***

Ему хочется прибить ее. Иногда сразу же после того, как она устроит кавардак на его столе, расколотив датапады с донесениями, сбросив на пол дорогие чернила, достать которые можно всего в одном уголке галактики и за приличную пачку кредитов. Которые предназначены для успокоения, только его вот уже нет. А иногда он просыпается, а она тут как тут, сидит на полу, маленькой черной тенью, не шевелится, может, и не дышит вовсе, и смотрит. У нее есть свое место для сна, но нет же, ей то ли не спится по ночам, то ли спит она так чутко, что Кайло никак не мог подловить ее за этим. — Хочешь? — однажды он протягивает ей фрукт. Лилово-синий шар тэ`гу, такой зрелый, что сожми чуть, и лопнет, брызнет соком на ладонь. Его личная заноза только мотает головой. Недобро щурится, точно он задумал зашвырнуть в нее едой. До смерти закидать этими фруктами, раз уж под рукой нет камней. Делает один крошечный шажок назад и ждет. — Ну и Тьма с тобой, — не станет же он с нею возиться, в самом деле. И Кайло сам надкусывает, и сладковатый сок течет по подбородку, капает на одежду. — Больно-то на... Не успевает он поднести тэ`гу ко рту снова, как она уже тут как тут, быстрая как пустынная змейка, из песков которой он ее и вытащил, ловкая. Напрыгивает на Кайло, точно играется или нападает. И кусает. И тэ`гу, и его пальцы заодно. Мелкая голодная тварюшка. Но Кайло терпит все. И боль, и то, как жадно и быстро она ест из его окровавленной руки. Это как старая, детская игра. Эффект, кажется, домино. Стукни по первой костяшке, и остальные посыплются, польются тонким ручейком, выворачиваясь так, чтобы лечь правильно. Главное, пнуть первую.

***

— Эй! — у девчонки совсем нет никаких социальных навыков. Она не знает, что такое стыд, не принимает его желание иногда быть одному, и стоит только наступить ночи, хотя в космосе это всего лишь условность, как она тут как тут. Замирает на полу, усевшись в позе пустынного божка, уложит свои ручки на бедра и молчит, не шелохнется. Он гнал ее. Не раз и не два. Запирал в мед-отсеке — сломала четырех дроидов прежде, чем вкатили ударную дозу снотворного. В ее личной комнате, такой пустой, что там голову не о что было сломать — и она принималась стучать, мерно, громко, оставляя в Кайло единственное желание — головой, маленькая дрянь, постучи ею. О да, может, она все же понимала его мысли, не зная слов, но лоб расшибла в кровь, и тот распух, будто ядовитыми дротиками обтыкали весь. Так и стояла за дверью, колотясь головой, а из разбитого носа по глотке стекала, булькала кровь. А он только пытается подрочить, под одеялом, как подросток, и стыда выше крыши. Глаза у девчонки как у кошки. Блестят, следя за его движениями неотрывно. И кто-то из рыцарей всего один раз заикается об этой неудобной теме. — Она уже отсосала тебе, Кайло, да? Поработала ручками? — они делились с ним всем еще с тех пор, как были под крылом Люка Скайуокера. Так почему бы не спросить об этом. — Эй, каково это, поделишься? Или еще откусит? Они смеются над ней, усевшейся в своем уголке и наблюдающей оттуда за тренировкой. Тычут пальцами в ее лицо, подражая совершенно другому жесту, а девчонке требуется ровно пять секунд, чтобы взвиться ядовитой змеей, подскочить к крайнему, Амоку Рену, бывшему когда-то одним из лучших падаванов Люка, и выхватить его меч. Она отрезает Амоку ухо. Не владея ни одной из техник, скалится как одержимая, шипит, передразнивая его крики, и, наверное, впервые Кайло чувствует что-то вроде гордости. За то, что взял ее под свое крыло. — Ах ты, мелкая сука... Тронуть ее больше никто не решается. И той же ночью Кайло перестает закрываться, прятать под одеялом то, в чем больше нет стыда. Наслаждение, которое чувствует и она, потому что Сила в них едина, замкнута в круг, напоминает натянутую, звенящую струну. Кто первый тронет, того и музыка.

***

А потом однажды он оставляет ее надолго. На целые несколько месяцев, занятые пытками и войной. Их разводит по разные стороны галактики, потому что Сноук тот еще параноик и держится как можно дальше от битв. Полгода. А она как-то разом вырастает, теряя последние остатки невинности в лице — никаких мягких щек, никакой деликатности в чертах — вся превращаясь в острую, тонкую иглу. Носит его одежду, искромсанную на длинные полосы, обвязывает себя как прежде, в своей пустынной норе, но теперь она вся черная, она принадлежит ему. И встречает его с угрюмой ненавистью в глазах. О, она с удовольствием сказала бы ему, как сильно она его ненавидит, но то ли язык не отрос, то ли слов не появилось. Только подбирается исподтишка, сзади, обхватывает за шею и бьет кулаками. Не смертельно, конечно, потому что Кайло все еще раздумывает — а что, если сломать ей шею — но ощутимо. — Эй! — шипит она. — Эй! — рычит и пытается вцепиться в открытое горло. Приручил ядовитую змею, терпи. — Хватит, хватит, Рэй... — Кайло и сам не знает, как оно все само срастается, сживается с нею, это новое имя, как лицо, как костяшка, свалившаяся боком, вынесшая узор на следующий круг. — Хватит. В нем нет нежности для этого мира. Но для нее найдется что-нибудь еще.

***

— Ты уже обучил ее? — во время одной из аудиенций внезапно интересуется Сноук. — Я не чувствую растущей Силы. Стоящий рядом Хакс мерзко кривится — он, дитя кухарки, терпеть ее не может. Даже мыслей читать не требуется. Для него Рэй что-то вроде мелкой шавки, да и разговаривать не умеет. Значит, тварюшка. — Нет, — качает головой Кайло. — Она... она не поддается никакому воздействию. — И все же ты нашел способ посадить ее на цепь, так? — чего у Сноука не отнять, так это желания контролировать все, быть в каждой мысли. — Она не опасна для тебя, Кайло, и все. — Она служит Первому Порядку, Учитель, — следы от ее зубов до сих пор остались в его коже, намертво въелись, лей сколько хочешь бакты или нет. Все внутри, глубоко, до костей. — Она верна ему. И вам. Он больше не может сломать ей шею или раздавить тонкое тело щелчком пальцев. Это все треклятые костяшки, рассыпались, все еще щелкают, переворачиваясь, а узора не видно. Пока нет. — Что ж, посмотрим. Приведи ее.

***

Знал бы, убил еще тогда, оставил гнить в пустыне, среди жгучих песков эту змейку. Тогда бы не пришлось теперь снимать с собственной шеи, обвившуюся вокруг горла мертвой петлей. Не пришлось бы вести на смерть, а она понимает это. Прекрасно читает в его разуме, будто голоэкран над головой зажегся — ПРОСТИ, РЭЙ... Привычно кривит нос, хмыкает, чуть вскидывая верхнюю губу — зубы белые, ровные, острые. А потом протягивает руку, сама, оставляя на щеке ледяное прикосновение дрожащих пальцев. — Рен, — шипит она, выдавливая из горла хриплые, жуткие звуки. — Кайло... Вот она, последняя костяшка. Застучала, завертелась, черное-белое-черное-белое, и упала. И лежит. А он и так уже знает, что там за узор.