250 shades of black and white

Она вышла за околицу деревни, трижды обернувшись вокруг себя, как учила старая ведьма — Марша. Плюнула за плечо, сыпанула щепотку соли из кармана, оставшейся еще с прошлого похода на старое кладбище. И только потом покрыла голову алой тканью, натянув капюшон так, чтобы Волк не увидел ее лица. Иначе из леса не выбраться. Войти каждый горазд, много храбрости не надо, до него рукой подать — вон первые деревья на опушке виднеются. А вот выйти... Да еще за несколько дней до мертвой луны... Ункаровские рабыни только головами качали, вздыхая, руки заламывая, горько выли, предупреждая Рей — живой ей не вернуться никак. Пропадет в темной чащобе, заблудится совсем. В одиночку ведь собралась идти за нужными травами. И не одной ей они так понадобились, Рей-то только помощницей была у Машры, взявшей когда-то подкидыша на воспитание, даже зелья толком смешивать не умела. Но знала, как отличить хороший цветок от ядовитого, как сорвать стебли, не поранив пальцы, могла пролезть сквозь щели, ловко взобраться по скалистому хребту, чтобы добыть синий мох. Чутье у нее было хорошее, да и не боялась она ничего, ни духов, ни болотников, ни зыбучих трясин. Но ладно бы темные тропинки, зачарованные, спутанные лесными духами, Волк водился в их лесу. Матерый, опасный, и охоч он был до человеческого мяса. Крал дровосеков, тех дурех, что, рискнув, подходили к опушке набрать грибов съедобных. А к мертвой луне вообще смелел и подбирался к крайним домам, вслушиваясь, нет ли детей поменьше. Они, как говорила Машра, да еще девицы непорочные, были любимой его едой. Вот зачем и отправили ее на кладбище. Не только лечебных трав набрать, но и ту ядовитую, что в самое полнолуние перед порогом и под окна раскладывали, чтобы не влез внутрь оборотень. Заканчивались запасы у ведьмы, но не говорила она про это Ункару — ее это работа была, а не Рей гонять туда-сюда по лесам, но зрение совсем пропало, бельмами глаза поддернулись. Не дошла бы она сама до кладбища. Не боялась Рей Волка. Тех пугал он, кто не видал его ни разу. Только басни слышал, то о мужчине прекрасном, ликом светлым как та самая мертвая луна, глазами чернее ночи. То о изуродованном старце, чье лицо напоминало изъеденный временем и жуками древесными идол, установленный у главной дороги, чтобы духи недобрые стороной Ниджиму обходили. То о ребенке, чей голос звал за собой в чащу непролазную, умоляя помочь вернуться домой. Не ребенком, не старцем, оборотнем был их злейший враг, которому по вкусу пришелся и младший из многочисленных детей старосты Платта, и дочь его бестолковая, что на тайные свидания ходила. Недолго ходила, хотя Рей долго еще гадала, чего от подпорченной девицы Волку понадобилось. Побрезговал ею или нет — хоронили-то останки в закрытом гробу. Но ей ничего пока не грозило. С собой и соль была заговоренная, и тонкая цепь серебристая, что могла плоть Волка до самых костей изодрать, если правильно ударить. И посох тяжелый, с острым навершием. Да и стал бы Волк на нее зариться, на такую худую, лицом темную от солнца. Ни платьев дорогих, ни украшений, носила Рей только белые тряпицы на руках намотанные, чтобы шрамы старые скрыть, да одежду поношенную, доставшуюся от пожертвований ведьме. Да алый плащ, такой яркий, что глаза резало светом его, чище крови, что по жилам бежала. Мягче пуха, теплее любого стеганого камзола. Тоже в подарок достался он Рей, от родителей, что бросили ее на тропе ведьмы погибать. Такой плащ, наверное, дочери короля принадлежать мог, только вот далеко их деревня была от дворцов, какие там короли. Они и епископа вживую никогда не видели, в такую даль он соваться боялся. Оправдывался, что кареты в трясине потонут, но говорила ей Машра — духов он страшится, вера его слаба перед духами, которым не свети и еду в подарок нести надо было, а жертвы человеческие. Пока Волка в лесах не было, приходили к ним в Ниджиму охотники разные, с других земель, били зверей да оставались на ночь в корчме Ункара. А потом наутро хоть один да пропадал. Верили все друзья его, что просто сбежал тот, как вор, прихватив тюки со шкурами свежими, да только за околицей тут же столб устанавливали. И через пару дней жгли, так жгли, что вопли и запах паленой плоти разносился до самых болот, откуда выползали духи. А, поев, возвращались обратно и засыпали спокойно, не тронув местных. Но теперь никто к Ниджиме подходить на выстрел не хотел. Волка боялись. Любил тот детей с косточками сахарными, ломкими, да дев сладкоголосых, с телами мягкими и нежными, но и простым мужиком не брезговал, мясом жестким, продымленным сосновыми щепами. Плащ у Рей был не простой, заговоренный против духов разных. Болотников, что хватали девок без разбору и в трясину к себе тянули, против змеиного царя, горных троллей. Только не против воды — хотела было ей Машра показать, как ткань воском пропитать, маслом промаслить, но плащ как вьюн скользнул из рук, точно живой он был. Ну а Волки красное не любили, да так сильно, что Ункар даже приказал вывесить перед Ниджимой полотнища здоровенные, алые. Трепетали они на ветру, точно паруса корабля чудного, в деревне приземлившегося. Но ненадолго. Той же ночью, когда темно стало, и цвета все пропали, сливаясь с тусклым мраком, пришел Волк и все столбы сломал. Погрыз и перекусил бревна как сухую траву.

***

Дорога до кладбища была неблизкая. Сначала обойти болота, кружа между топкими пятнами, но там хоть колышки поставлены были. Машра тоже Волка и другую нечисть не боялась, пока зрячая была. Вот и наставила она кольев на твердых купинах, а чтобы заметно было, что не просто палки торчат из тины, черепа человеческие насадила поверх. Простые деревенские ходить тут боялись. А Рей знала эту дорогу как свои пять пальцев. Ходили они с ведьмой за целебными травами, и рассказывала ей Машра сказки свои жуткие. О замке чудесном, что стоял когда-то давно на озере, когда оно еще чистое было, чище слезинки ребенка. О брате, что влюбился в сестру свою, предназначенную в жены другому. Влюбленные не знали о том, что кровь у них общая, и сбежать захотели вместе, а перед побегом взошли на ложе одно, кровью простыни замарав. И тогда забили колокола в замке, и провалился он под воду целиком, а озеро тут же тванью затянуло. В болото оно превратилось. Но то совсем сказки были. Сколько раз Рей ходила по тропинкам, рядом с зыбучей трясиной, и следа не нашла того замка. Ни ворот, кованых золотом. Ни дорог, вымощенных камнями, ни даже сруба сгнившего. А по краю самому болота начинался лес. Тот самый, где Волк обосновался. Логово в скалах где-то было, и туда Рей строго-настрого соваться запрещалось. Не дразни лихо, пока спит. Днем Волка никто не видел, приходил он всегда в потемках. Как только солнце пряталось за верхушки деревьев, вот тогда и слышен был его утробный вой, голодный и свирепый. Так что шла она быстро, посохом себе помогая, отводя от лица ветки царапучие, так и норовившие в волосы вцепиться и выдрать. Лес, когда ушли охотники, совсем одичал, ожил, и теперь слышала Рей шепот тихий, от листвы несшийся. Не любил он живых, но знал, что не несет с собой эта девушка ни огня, ни топора наточенного, только маленький атаме, для цветов предназначенный. Да к тому же, не с пустыми руками пришла она, знала, что задобрить надо духов, чтобы пропустили спокойно. — Это вам, — сыпанула Рей целую горсть семян себе под ноги. — И спасибо, — научила ее Машра, как благодарить лесных духов. Любили они кровь, но нельзя было и палец порезать, чтобы Волка запах крови не привлек нечаянно. А то потом придет, через день, седьмицу, или год, обязательно по вкусу найдет, даже сквозь ведьмой наложенные чары пробьется. И сожрет. Любил лес подношения в виде живой, хмельной воды, или семян, чтобы принять их в землю, а затем выпустить где-нибудь на опушке целый остров из дурманных роз. И тут же убрались из-под ног толстые корни, разошлись густые ветви, открывая ей путь. А тропинка заблестела белыми колокольчиками, подставившими лепестки солнцу. Пришелся по вкусу им ее дар. Шла она теперь куда быстрее, оставив болотные тропки позади. Посох за спину убрала, да капюшон стянула со лба, хоть и запрещала ей Машра. Лица твоего не должен никто видеть, всегда говорила она. Интересно все было Рей — почему. В Ниджиме не любили ее, а в дни охотников всегда уходила она к ведьме жить, подальше от чужаков. Местные же к ее диковинной внешности — к смуглой позолоченой солнцем коже, к светлым волосам, к глазам как вода на песке — привыкли. Да, хорошего мужа можно было и не ждать, любили в деревне других дев — белокожих, дебелых, чернокосых. Чтобы сидели смирно, глаза в пол опустив, и мужей своих как бога почитали. Куда ей было с такими равняться. Шла Рей скоро, надеясь хоть к обеду к кладбищу добраться, чтобы обратно по потемкам не бродить в болотах. Под нос себе незатейливую песенку напевая, но вот стало ей чудиться, будто кто-то следом идет. Шаг в шаг ступает, чуть притаптывая. И не торопится, не нагоняет же, но и не отстает. Повернулась она резко, надеясь подловить духа этого, но никого не увидела. Нахмурилась Рей да посох перехватила в руке, чтобы защититься при случае. Нащупала в кармане соли заговоренной, сыпанула на тропинку, себя отрезая — и только лес зашумел, принимая в землю ядовитые крупицы. Рванулась она прочь, забыв и слова нужные, и последовали за ней шаги. Теперь чуть громче, как и ее топот. Не леший же за нею погнался, такого бы соль заговоренная мигом отвадила, а этот вот не побоялся через нее переступить. Деревья редеть уже стали, а траву всю колокольчики белые заполонили — до кладбища недолго осталось. Так бежала Рей, что легкие огнем опалило, горло высохло, а в голове кровь зашумела. Неровен час еще в обморок свалится, и тогда настигнет ее блуждающий по следам дух. Решила она тогда, не видать ему легкой добычи. Остатки соли кругом себя насыпала, цепь вытащила да на кулак намотала, а потом натянула красную ткань на лоб, пряча взгляд: — Кем бы ты ни был, — позвала его Рей. — Выходи. Знала она и слова необходимые, чтобы к себе подтащить, ежели б дух уперся вовсю, но тут листва зашуршала, раздвигаясь и пропуская мужчину. Здоровенного, плечистого, такому бы в рыцари да на коня. Одет он был во все черное — кожаный доспех, поверх стеганая куртка, наручи из темной стали, но не было при нем меча, да и другого оружия. Только поэтому не пустилась Рей наутек, знала она, чем кончались такие вот встречи в лесах, а уж если мужик был голоден до женских прелестей, живой могла и не выбраться. — Кто ты? — пригляделась к нему Рей. Такой бледный был, точно утопленник на березовой неделе. Лицо белое, белее снега, а глаза как уголь. Неживые совсем, недобрые. Не похож он был на живого, но и мертвый не переступил бы через соль. — Почему следуешь за мной? — сжала она в кулаке атама. Таким серповидным клинком сподручно было цветы срезать ядовитые, чтобы соком пальцы не мазать, но и горло хорошо вспорол бы он. Или под ребро впился, в самые кишки. — Ты ведьма, — пророкотал он глухо. И снова подумалось Рей, что ни у одного живого не будет такого голоса, будто издалека несущегося, будто в горле земляные комья застряли. — И не боишься Волка. — Никого я не боюсь, — знала она, что важно не подавать виду, не думать о страхе, чтобы не пробился он наружу отравленными ростками. — Кто ты, и зачем преследуешь меня, чужак? Назови свое имя. Скажи он, как его зовут, да еще трижды, и обрела бы Рей власть над ним. Но и одного хватит, чтобы проклясть, если сделает хоть шаг, если не защитит ее круг. Знал этот рыцарь, зачем ей имя, и расхохотался глухо. Блеснули глаза его насмешливо, черные-пречерные. — Рен, — спокойно так сказал, что поняла она, не истинное это его имя. Может, сам придумал, может, отвести злых духов от него хотели когда-то, вот и нашли другое, короткое, но цельное, как кольчуга, что защищает от удара. — Не боюсь я твоих чар, ведьма. Не Волк я, как видишь, — смотрел он на нее спокойно. Алый цвет глаза не резал, не заставлял жмуриться. — Но знаю я, что недолго ему еще дремать в своем логове. Не поспешишь, найдет и тебя. — Или тебя? — прищурилась Рей. — Ты и его не боишься? — Не боюсь, — подтвердил он, наклонив голову, разглядывая ее пристально, что в жар бросило. — Далеко собралась, ведьма? — На кладбище, — стоило ли лгать, если найдет ее и без слов. По следам потащится, странный этот рыцарь Рен. И даже солью заговоренной его не взять, а проклятья в никуда уйдут. — Тогда я провожу тебя, — внезапно предложил он. — Не следует одной по лесу бродить такой, как ты, — сошел со своего места и поравнялся с Рей, а та так и ахнула, высоченный он был, она и до подмышки-то еле достанет. И здоровенный — одним атамом не отбиться. — Не отставай. Пришлось ей теперь поспевать следом за его шагами, резкими, рваными, слегка неловкими, будто тело сотни лет пролежало, а теперь вот очнулось. Но не мертвец был он совсем. Не пах он гнилью. — Откуда ты, Рен? — спросила Рей, будто невзначай руки его своими пальцами коснувшись. Теплая та была, живая. Не укрылся от него жест ее, и тут же одернул рыцарь руку. — Издалека, ведьма. — Откуда издалека? — слышала она разные сказки от Машры, но от еще одной не отказалась бы. Да и отвлечет это чужака, лучше уж коротать дорогу за разговором, чем он рассвирепеет и на нее кинется. — Из-за болот я, — глухо пробормотал он, но почудилось Рей, будто сказал он «из болот», хотя там ни одна живая душа жить не могла. Проклятое место же. — Шел я долго, а потом шаги твои услышал, подумал, выведут они меня к людям. Не знал же я, что на кладбище ты собралась, ведьма. Живешь там небось? — Может, и живу, — не нравился ей этот рыцарь Рен. Надо бы сбежать от него, или, может, в склепе каком ночь переждать — лучше уж мертвецы и гниль, чем этот чужак со взглядом таким, будто знал он куда больше, чем говорил. Будто ни на каких болотах не блуждал, а нарочно шел за нею, преследуя. — Так что не по пути нам, Рен. Совсем не по пути. Ничего не ответил он, глянул совсем недобро и зашагал себе дальше, держась подле нее. Небось, чтобы сбежать не успела. И хотела бы Рей подумать, что дальше делать, но солнце уже повисло над головой, припекая макушку сквозь алый капюшон. Недолго Волку оставалось спать.

***

Про древнее кладбище, оставшееся с давних времен, ничего не говорили. Недобро и шепотом вспоминала Машра, остальные точно забыли об этом небольшом куске земли, огороженном коваными решетками. Висели на ржавых воротах щиты с гербами, только различить, что там — горгулья какая или дракон — было уже невозможно. Ржа все съела. Каменные склепы источил ветер и дожди, а кресты осели, провалились под землю. И между могилами по пояс росла ядовитая сарлакк-трава, та самая, от которой люди замертво падали, а нечисть всякая тоже в стороне держалась. Даже если не сдохнет, то долго болеть будет. Разум разьедала одна капля этого сока, вызывая кошмары бесконечные. А пальцы коростой, точно чешуей покрывались. И не везде ее найти можно было, только на дальнем конце кладбища, где стояли склепы побольше, побогаче, с резьбой на портиках. И теми же самыми гербами. Рыцарь ступил на освященную когда-то землю спокойно, даже не покривился, а ведь будь он каким лешим или неупокоенным призраком, мог бы и вспыхнуть синим пламенем. Многие из духов боялись заговоренной земли, только вот Волку все было нипочем. И даже ворота ей придержал, чтобы Рей спокойно внутрь прошла, а не лезла в щель, раздирая руки. Молчал он, нахмурившись, точно язык отрезали, только недобро поглядывал по сторонам. Руки его так и тянулись к пустоте на поясе, где должен был меч его висеть. Не нравилось ему быть безоружным. А Рей он и без меча казался опасным. Знала она, одной рукой Рен ей горло сломать успеет прежде, чем она атаме ударит. Вот и держалась она тихо, настораживаясь каждый раз, когда он смотрел на нее. — Тут подожди, — попросила она, когда подошли они к тем самым склепам. Взобралась по ступеням и перемахнула через низкую, по колено, ограду. Этим мертвым семена были ни к чему, а живую воду вообще лить запрещалось, еще встанут, тело ее займут, лишенные своего. Сарлакк-трава уже зацвела, клонясь синими горошинками к самой земле, шепча о временах давних, проклятых, когда похоронили тут несчастных влюбленных. Резала ее Рей в перчатках и тут же в сумку складывала, а краем глаза поглядывала на Рена. Не было ему дела до травы ядовитой. Только на гербы смотрел искрошившиеся. Пальцами водил, смахивая грязь и пыль. — Знаешь, ведьма, кто тут лежит? — укрыл он то ли дракона, то ли горгулью под ладонью ласково. — Влюбленные. Разделенные. Потерянные, — прошептала ей сарлакк-трава. — Жил однажды знатный и богатый князь, — произнес Рен нараспев, глаза прикрыв, будто по памяти рассказывать собрался. — И была у него жена красивее всех, королевской крови, добрая и умная. Полюбила она его, когда был он еще безродным мальчишкой. Поклялись они, что всегда будут вместе, до самой смерти, у свадебного алтаря. И боялась его смерть, зная, что не возьмет князя ни чужое копье, ни стрела, ни яд. А вот жену его не пощадила. Умерла она, но прежде пришел к князю ведьмак. И сказал, что спасет он ее ценой чужой жизни. Не сказал, что это будет жизнь ребенка, спящего под сердцем. Рассыпались под рукой Рей стебли сарлакк-травы, согласно шурша. Так и было все, прошептала она. — А другую жизнь ведьмак себе затребовал. Думал он забрать девочку, дочку князя, самому вырастить себе в жены. Но близнец ее оказался сильнее чужого волшебства. Умерла жена князя в ту ночь. Выгнали прочь ведьмака, отдав второго ребенка, сказав, что не жить тут убийце. Пропал тот, и сын князя вместе с ним. — Так и было, так... — впилась в перчатки Рей сарлакк-трава. — Правду говорит он. — И вернулся старший из близнецов через двадцать лет. Теперь уже он был ведьмаком, постигшим знания, что и тебе ведомы. Как увидела его сестра, так и обомлела. И влюбилась без памяти. Не думала она, что сердце зовет к нему потому, что кровь у них по жилам одна и та же бежит. Согласна была бежать на край света, только бы быть вместе с ним. Не знала она и о проклятье. — Проклятье? — повторила за Реном Рей. — Проклятье! — эхом отозвалась сарлакк-трава. — Старый ведьмак, что воспитал брата ее, не хотел себе помощника, жену хотел и наследника. И когда пришла к близнецу своему сестра в ночь, когда взял он ее невинность, ласками в ответ одарив, замок вместе со всеми слугами, с добром целиком под воду ушел. Как и рассказывала ей Машра. И не сказку. А самую настоящую правду. — И что потом? Что дальше случилось? — забыла Рей о своей траве, убрала атаме и с колен поднялась. — Его тут похоронили. Не приняло его озеро. Остальные же уснули мертвым сном на дне болота, и только старый ведьмак остался сторожить свою потерянную проклятую любовь. Не умерла она, но и живой не осталась. Долго сторожил. Так долго, что забыл, как имя его, и что человек он вовсе. На болотах пил гнилую воду, ел мох, а потом мяса ему захотелось. Человеческого, сладкого. Понимаешь, ведьма? О Волке он говорил. Об оборотне, что бродил по ночам, завывая на мертвую луну. — Но... но откуда ты все это знаешь? — даже Машра помнила лишь часть легенды. — Откуда ты взялся, рыцарь, почему шел за мною? Зачем... зачем рассказал? — стоя на возвышении, поравнялась теперь с Реном по росту Рей и могла спокойно смотреть в его глаза. Печальным был его взгляд, будто говорил он не о давно забытых делах. — Потому что нужна мне твоя помощь, ведьма. Убить отца моего, Волка. И дать матери уснуть навеки, ведь держит ее только его проклятье. Ни живой, ни мертвой. И правда, не духом простым он оказался, этот рыцарь. Не простым болотником, что сгорел бы от заговоренной соли. Сильное волшебство текло по его венам, раз сумел Волк получить от спящей княжны сына. — Клянусь, что не причиню тебе вреда, ведьма, клянусь, что приму любую твою помощь, ежели захочешь, клянусь именем своим Бена Скайуокера, что все сказанное мною правда. — Правда... Правда, — зашептала под ногами сарлакк-трава. — Все правда, кровь Скайуокеров, плоть Скайуокеров, дитя Скайуокеров, — не терпела она лжи никакой. Поверила ему Рей, так сразу и согласилась. Переступив через ограду, спустилась она вниз, и руку ему подала для клятвы. Ни одной травой от Волка не спасешься, сколько ни сыпь под окна и двери, сколько ни прячься от мертвой луны. Но могла она закончить это все, сегодня. — Чем помогу я тебе, Бен из рода Скайуокеров? — сжала она его ладонь, даже под перчаткой чувствуя жар кожи. — Как убить Волка? — Нужна жертва, — печально улыбнулся он. — Красивее солнца и луны. Смелее вихря, безжалостнее смерти. Дева, что ему понравится. И клинок. Что покоится в могиле моего дяди. За одним я пришел, а второе... — тронул Бен застежку ее плаща, и заскользил тот алыми языками по плечам, разлился под ногами кроваво-красной лужей. Коснулся волос, нежно убирая прядь за ухо. Щеки, и почувствовала Рей смутное томление внутри, будто так и тянуло ее что-то к этому печальному рыцарю. Пусть он и собирался отдать ее Волку вместо подарка. Может, потому что был он таким же, как она. Везде чужим, не знавшим любви и нежности родителей. Потерявшимся на болотах. — Я не позволю ему тронуть тебя, веришь? Я убью его, ведьма, но ты уйдешь оттуда живой. Целой и невредимой. — Рей, — для клятвы нужны были оба имени. — Это мое имя. Возьми свой меч, рыцарь Рен. И я помогу тебе.

***

Логово пахло мертвой плотью, сладко, тошнотворно. Земля у входа была вся бурая, усыпанная изгрызенными костями — животных, птиц и людей, а деревья высохли. Остались только искореженные голые ветки, окружавшие зияющий темнотой провал в скале. — Ты должна идти первой, — пробормотал Рен, извиняюще глядя на нее. Без красного плаща Рей чувствовала себя совсем беспомощной, точно обнаженной, выставленной напоказ, но другого пути не было. Волк должен возжелать ее. Настолько, чтобы замешкаться, дав своему сыну фору. — Сарлакк-траву и нож, наверное, тоже лучше оставить тут. Иначе почует и проснется. Хорошо хоть не прознал рыцарь, что у нее в кармане еще цепь осталась. С нею Рей расставаться побоялась. Вдруг не узнает спящий Волк, что добыча его пришла к нему не с пустыми руками. Она переступила через черту из костей и гнилых объедков, крепко стиснув в кулаке конец цепи. И пошла вслепую, почти наощупь, двигаясь навстречу тошнотворной волне запахов. Скольких сожрал этот Волк? Наверное, больше тысячи, потому что тихий хруст под ногами никак не прекращался. Дорога к оборотню была вымощена истлевшими костями и разложившейся плотью, чвакающей под подошвами. — Волк-волк, — позвала она тихо, нараспев. — Я тебя не боюсь. Волк-волк... Я тебя... — под ногой хрустнуло особенно громко, и Рей поняла, что больше не слышит ни звука. Ни своих шагов, ни своего рвущегося из горла дыхания. Ни Бена Скайуокера, что должен был следовать за нею, пообещав спасти. — Не боюсь. Рей вытянула руку в сторону, пытаясь нащупать стенки хода, но под пальцами была одна пустота. Бесконечный путь привел ее в логово Волка. А потом ее ладонь, выставленная вперед, коснулась чего-то. Мягкая, теплая, шершавая плоть, принадлежавшая только человеку, не зверю, была под ее рукой. Изуродованное, испещренное шрамами лицо лепило ее воображение, повинуясь ощущениям. — Дитя... — прошептал голос перед нею, глубокий и вкрадчивый. — Славное дитя привел мой сын мне. Такое славное... Красивое. Голос скользнул влево, и Рей потянулась за ним, все еще слепая и вмиг растерявшая всю свою уверенность. — Привел? — она вздохнула и стиснула зубы. Ведь поверила же, поверила рассказам чужака. Поддалась на уговоры из-за одного имени, которое и настоящим могло и не быть. — Я не боюсь тебя, — она отпрянула назад и вытащила из кармана цепь, разматывая на всю длину. — Не боюсь! — И не стоит, Рей, — Волк знал ее имя. Он знал, как ее зовут. Но откуда, как? — Это будет не больно. Это будет сладко... Голос исчез и цепь хлестнула по пустоте, вызывая смех оборотня. — Смелое дитя. Мне б такую дочь, такую жену... Только живую, — Волк зарычал, но опять ускользнул раньше, чем Рей успела ударить по его груди. — Теплую, сладкую. Храбрую. Чистую. Я даже не стану тебя убивать, Рей. Она замахнулась, но в такой темноте, сбитой с толку его постоянным петлянием вокруг нее, на что ей можно было рассчитывать? Костлявые руки схватили ее за горло, подобравшись сзади, и стиснули до хрипа. — Бен... — позвала она, вырываясь, хоть и не верила, что тот придет. Рен уже исполнил свое предназначение, привел ее сюда, а сам небось ждал, пока отец насытится, чтобы дожрать остатки. — Бен? Ты думаешь, мой сын поможет? Он такой же, как и я. Плоть от плоти Волка. Проклятая кровь в его жилах, — оборотень выбил цепь из ее руки и потащил за собой, бросив на ворох каких-то тряпок, пропахших кровью и гнилью. Склонился, ухватившись за ворот одежды, и рванул, что было силы. Он смотрел на нее, и глаза его вспыхнули янтарными огоньками, голодные, жадные. — Ничтожество, вот, что он такое. Но ты... — его когтистые руки зашарили по ее обнаженной груди, царапая кожу до крови. — Ты мне нравишься, дитя. Рей рванулась назад, чувствуя, что чужие зубы впиваются в плечо. Забилась, замолотила руками по пустоте, поняв, что ее больше никто не держит. Золотой взгляд исчез, но вместо него послышались шаги, громкие, тяжелые. Шорох тела. Бульканье, словно кровь рвалась из чьего-то горла. Лязганье отброшенного в сторону меча. — Уходи, Рей, — произнес Бен Скайуокер сдавленно. — Ты... — она поверить не могла, что он все же пришел. С опозданием, но спас ее, как и поклялся. — Где ты? Ее всю шатало, сердце рвалось из груди, а плечо раздирала боль от укуса. — Тут. Я тут, Рей, — он подхватил ее за руки, удержал, не дал упасть, и Рей слепо зашарила ладонями по его лицу, чтобы убедиться, что это не морок. Что он не тот монстр, изъеденный проклятьем. Он и сам цеплялся за нее, прижимая к груди, надсадно дыша, но с зажмурившимися, что осталось силы, глазами. — Нет, нет... Посмотри на меня, Бен Скайуокер. Посмотри на меня! — затрясла его Рей за плечи, забила кулаками по груди. — Уходи, пожалуйста, — прошептал он. — Пока еще не поздно. Уходи. Уходи! — он рыкнул снова, и в голосе скользнула звериная ярость. Волчья суть. Рей рванулась с отчаянием, запутываясь в изодранных когтями лохмотьях. Наткнулась на оброненный рядом клинок, взрезая ладонь, и, подобрав его, прижав к груди, побежала прочь. Она знала, если оглянется, то увидит его взгляд — янтарно-желтый, переливающийся в темноте. Как у отца его Волка. До мертвой луны оставалось пару дней.