250 shades of black and white

И кого ему привезли, бросили у старого зубца, боясь заходить на лодках дальше? Не дюжину красавиц, не полные вражеской крови кувшины да корзины с зубами, не тюки с пушистыми, тонко выделанными шкурами, тиснеными узорами изнутри, даже не острые клинки или золотые кругляши монет... Ребенка. Тощего, мелкого — с такого и мяса не будет на ужин. Такой свалится от первого плевка, такому не выжить на Драконьей Пасти, даже если вознести его на самую высоту, где под узкими сводами его храм-пещера прячется, скалится острыми зубцами, чтобы ни один чужак не влез. Да и лодка, вынырнувшая из туманов, не местная, нос другой, закругленный, без щитов, без резных голов, без зарубок. Один человек в ней сидит, жирный, как бочонок, но свирепый, такого голыми руками не взять. Кольчуга на нем чужеземная, кованая кругляшами рыжими, а лицо под оголовьем упрятано, одни губы мясистые видно. И между ними язык так и ходит, точно места ему во рту не нашлось. Жадный какой, весь трясется, разглядывая разбитые ладьи, затонувшие у нижних зубцов. Будто не сказал ему никто, что там, в глубине чудовища страшные. Сами как люди, только лица у них черные, раздутые, а доспехи старше сказок, что ведьмы плетут. И обречены они стеречь сокровища несметные, ведь так Хозяин их приказал, до скончания веков, вместе с ними бессмертный. Пока не отпустит его душу Колдун, если заслужит. Но знает Кайло, у воды застывший, так далеко, чтоб на отражение свое не глядеть, не отпустит его Сноук. Сотни лет служи, тысячу лет служи, все равно тут останется, к Драконьей Пасти прикованным. Не видит его и чужак на лодке пустой, глаза у него слабые, ему и туман всего лишь клубами кажется. Не знает он, что там уже поджидают его рыцари голодные, которым он гостинцев не привез. — Вот тебе, жертву принес я, — швыряет толстяк ребенка на самый край скалы, и вода, что хлещет, бьется о камень, сносит подарок обратно. Не примет такую Драконий страж, зачем ему это тощее тельце, может, мертвый уже, заморенный голодом и долгим путешествием. Но нет, от холодной воды жалобно вскрикивает ребенок, скребет тонкими ветками-руками по камню, цепляясь за край. Тянется к берегу, к Кайло, хоть и сам не знает. Лучше бы отпустил, лучше бы дал воде забрать его. Милосерднее выйдет. — Забирай, дух, — подпихивает веслом ребенка чужак. — Твоя она. А мне... а мне сундук, сундук один взамен хочу, — торгуется он, жадно ладьи разглядывая. Ну что ж, будет ему... сундук. Старики не зря говорят, что живой этот остров, повинуется он каждому слову, каждому жесту своего хозяина. Пальцами перебирает Кайло нити туманные, отделяя от завесы. Снимает отводящие чары, и тут же вдали в воде черной, что на пути обратном, сундук всплывает. Большой такой, железными обручами окованный, с десятью замками на нем. В таком, должно быть, много сокровищ будет, думается чужаку, и тот не мешкает больше, бормочет свои благодарности на чужом языке, веслами от скалы отталкиваясь. Нечего ему тут больше делать, а что до ребенка... Пусть и сожрет его Драконий страж, а может, сам от голоду сдохнет, это не его беда. Чужое это дитя, не его роду, сразу видно. Вода, что камни омывает, и грязь с личика смуглого стерла, а под нею тонкие, острые черты. Щеки, солнцем обласканные, глаза прозрачнее воды на песке, не то желтые, не то серые. И смотрит она — девочка эта тощая, руки тоньше стебля, локти да коленки как те зубцы водой источенные — бесстрашно. Видит она Кайло, но не плачет, как другие жертвы. Только морщится, губку закусив изо всех сил. Страшно ей, но виду не подает. То ли глупая совсем — мало ли каких на смерть отдают, лучше убогую, немую, — то ли храбрится. — Идем за мной, — может, и выдержит мелкая эта девчонка, раз вода ее отпустила, раз рыцарям черным по вкусу не пришлась. — И не оглядывайся. Покорно шагает следом девчонка, в белые обмотки кутаясь, только один раз все же голову назад воротит. И одного этого раза хватает, чтобы щеки ее белыми сделались, а в глазах ужас смертельный застыл. Знает она теперь, не уходят просто так с Драконьей Пасти по своей воле. Никто не уходит.

***

Зовут ее Рей, как солнечный луч, и сидит она смирно на камне, дожидаясь, пока Кайло обратно туманную завесу опустит. Внимательно следит за движениями его пальцев, сплетающих обрывки мглы в цельный ковер, лишь слегка алыми каплями припорошенный. Не пугают ее жесты странные, и шипенье драконье, и крылья, за спиной Кайло захлопавшие. — Сама пойдешь? — хмурится он, поглядывая на ее босые, сбитые ноги, наверняка и обуви никакой не знавшие за всю жизнь. Подниматься наверх на своих двоих нелегко, даже крепкий мужчина сорвется, не то что малявка эта тщедушная. Но не тут же оставаться. Еще помнит Рей черных рыцарей, рвавших тело чужака, что привез ее в обмен на смерть. А к ночи вода затопит нижний ряд зубов, подберется к каменистой тропе. — Мгм, — кивает она настороженно, но ближе не идет, даже когда Кайло ей руку протягивает, чтобы на плечо взять. Летать боится, наверное. Только в сказках поди слышала о драконах. — Ну иди. Я там, наверху, подожду, — и правда ведь, ждет. Сперва взмывает в воздух, и под крылья толкается теплый воздух, поднимая его выше, к пещере. Думает Кайло, что сдастся девочка. Может, на середине пути еще завопит, заплачет, колени в кровь сбив, руки о острые камни исцарапав. Прислушивается он, добравшись домой, но тишину не рвет ни плач, ни крики о помощи. Ничего не слышно. А потом он ее видит. Неведомого рода эта девочка, лезет по скалам ловко, за выступы цепляясь. Как лиана, что держится на тонких стебельках, раскачивается и выше тянется, к самому солнцу. Продал ее толстяк, не зная об истинной ценности ребенка. Бесстрашна она перед драконьим лицом и когтями. И все равно ребенку не забраться, как ни старайся, сил не хватит. Ловит ее Кайло на середине пути, перехватывает за плечо, подставляя руки. Забирается она в его объятия и вздыхает. — Ты же меня не съешь? — бормочет она глухо, все еще вцепившись в него. Чего тогда спрашивает, глупый ребенок. — Съем, — обещает Кайло. — Потом съем. Когда вырастешь, — было бы что есть, одни кожа да кости, но не понимает она, что он шутит. — Не вырасту тогда. Не буду. — И не расти, — может, хоть эта клятва сбудется. Вопреки остальным, что слышал Кайло когда-то. Не сдержала обещание мать его, не помог брат ее, а Сноук оставил стеречь его проклятые сокровища до скончания веков. Пообещал, что станет Кайло таким же могущественным, что Сила придет к нему. Не солгал только о том, что Тьма превратит его в монстра. В храме темно и сухо, и Рей слезает с рук, шлепает босыми пятками совсем рядом. Тянет за край плаща, чтобы не потеряться, но от первых искр костра только радостно вскрикивает и подходит ближе, чтобы согреться после купания. — Ты дракон, да? — спрашивает она, пока Кайло стирает грязь и кровь с ее ступней. Омывает водой царапины, а сверху наматывает чистую ткань, порванную на полосы. Вроде той совсем, что закрывает ее руки от запястья и до самого плеча. — Я слышала, что у драконов есть крылья. У тебя есть, значит, ты дракон? — теперь, когда знает, что ее не съедят, Рей становится обычным ребенком. Непоседливым и говорливым. — И сокровища у тебя есть, много разных, как в тех сундуках. Сундуков тут полно, но в них не золото. Зачем Кайло золото, на него ничего не купить. Тут шкуры, тут ткани, тут еда. Тут и туфли, расшитые хрусталем, нитью серебристой, подходящие принцессе, а маленькой девочке на вырост будут, но Рей принимает их с искренним восторгом. Шлепает, едва не теряя, пока Кайло не находит ленты шелковые, чтобы закрепить на тонких лодыжках. Но уже забывает и о драконах, и о проклятьях, что ждут того, кто рискнет в логово зайти. И вовсе не логово это, уверяет она Кайло. А самый настоящий замок. Без гобеленов, без принцесс, только маленькая девочка в чужих туфельках, разглядывающая луну сквозь острые каменные зубья. И ночью, когда уже время ей ложиться, прячется Рей под шелковыми покрывалами, один только нос торчит в мягком ворохе. И голос ее слышен. Уверенный такой, серьезный. — Никогда не вырасту, вот увидишь. Он верит.

***

День четырнадцатой весны встречает Рей с плачем. Не носится рядом с Кайло, когда тот сплетает новую завесу из туманов, чтоб огородить их остров от чужаков, чье пение доносится издалека. Не лазает по скалам, выискивая те самые синие цветы, что вплетает себе, а потом и Кайло в волосы, чтобы был он красивым. Не сидит в мастерской, устроенной в крошечном закутке, рядом с ее личными покоями, изобретая себе крылья под стать дракону. Прячется где-то, и не видно ее белых одежд, но слышит он тихий плач, эхом отбивающийся от каменных стен. Словно не Рей, а вся скала стонет. Находит он ее в спальне, под разноцветными занавесями, укрывающими красное от рыданий лицо. А рядом на каменном полу туфли лежат изрезанные, вспоротые, и хрустальные камешки, что слезы блестят. — Что такое? — теперь, когда он садится рядом и стягивает ткань с волос. — Они малы мне, — со злостью шепчет Рей, точно по чьему-то волшебству эти коварные туфли уменьшились. — Я достану новые, Рей. — С ними... с ними так же будет. Я вырасту, понимаешь? — не было страха, когда впервые увидела она его лицо, испещренное драконьими чешуйками, проросшими сквозь кожу на скулах. Не побоялась полезть наверх по отвесным скалам, но вот боится, что не сдержит обещание свое. И что он не сдержит. И съест ее. — Ох, Рей... — Не нужны мне туфли! — взрывается она, отталкивая его руку, что тянется утешить, приласкать. — Ничего не надо. Забери, все забери... Уходи. Он сплетает новые завеси, до самой полуночи. Укутывает луну в мягкий кокон, и песни викингов смолкают, сменившись криками ужаса. Он съедает их всех, тех, что пришли за ним и его золотом, вскидывает в воздух и вспарывает тела, выпивает всю кровь, сладкую что мед. Но, возвратившись под утро, смертельно усталый, все слышит печальный плач, что несется из открытой пасти и тает в воздухе.

***

Шестнадцатая весна пахнет кровью. Сладкой. А Рей прячет глаза.

***

Она больше не носит платьев, тех самых, которыми так любовалась, раскладывая на лунных дорожках — бархатных, шелковых, тонких как волосок, мягких что пух. Заперла в сундуке и задвинула в самый темный угол. Не распускает волосы, позволяя Кайло расчесывать их перед сном. Увязывает в тугие узлы на затылке. И прячется в мастерской. Мастерит себе крылья дракону под стать, но не умеют летать они, только тянут вниз, к острым камням, и дважды Кайло успевает подхватить Рей прежде, чем разобьется она. Не ругает больше, это все без толку. Только вздыхает и качает головой. — Не жалко тебе себя? — указывает Рей на руки ее, исколотые от бесконечного шитья, изрезанные острыми стеблями, из которых она плела каркас. — А тебе? — огрызается она. — Тебе себя не жалко? — и тут же замолкает, закусив губу. Знает же, что не уйти ему с острова. Людей, что не заплатят цену свободы, не пустят рыцари. Разорвут, как когда-то Ункара Платта, что привез ее в обмен на золото. А Кайло другое держит. На крови могущественной, Сноуку принадлежащей, та клятва, что сделала его бессмертным монстром. Не хватит за свободы всего золота, что лежит под водой, в кораблях потонувших, в сундуках сгнивших. И человеческой жертвы не хватит, хоть и думает об этом Рей, украв его зачарованный клинок из алого стекла, что режет острее стали. А потом, набравшись смелости, выходит однажды в полную луну к воде, прикладывая острие к ладони. Сжимает изо всех сил, пока не сыплются в черную воду алые капли, притягивая вечно голодных рыцарей. Сожрали бы они ее, но пока Рей на острове, под защитой Кайло, не смеют и волоска с головы украсть. Только поднимают из воды распухшие черные лица и качают головами — не хватит, всей крови твоей не хватит, чтобы дать ему уйти. — Я другое отдам, — распускает она шнуровку у ворота, обнажая грудь. — Все отдам. Заберите меня под воду, что хотите, со мной делайте... Молчат они, скованные клятвой верности драконьему стражу. И один за другим исчезают в темной воде.

***

— Когда же ты съешь меня? — тесно Рей на острове, больше негде прятаться от его взгляда. Не о чем больше говорить, да и туфли все изношены, стоптаны, а дорогие платья поросли плесенью. Обернулись сокровища его ничем. Только нож, тот самый, что из красного стекла — из крови дракона выплавленный — носит она у горла на тонкой цепочке. И тепло ножу там, мягко лежать в ножнах из кожи нежной. Завидно Кайло, хоть он и вида не подает. — Когда вырастешь, — повторяет он одно и то же, раз за разом, надеясь, что поймет она уже. — А разве не выросла я? — скользят ее руки по изгибам тела, по тонкому телу, налитому силой и молодостью. По коже смуглой, напоенной солнцем. — Нет? Не хороша для тебя я, дракон? Некрасива? Невкусна? Нежел... — обрывает она себя, закусив язык. Не хотела говорить, думала, сам скажет, но не может Кайло. Не место тут Рей, нарушившей свое обещание. — Уходи. Лодку возьми, золото, что хочешь, Рей, все твое. Уходи сегодня. И не возвращайся. Никогда. Не плачет она. Гордая, плечи свела, подбородок вздернула, точно в горле копье застряло, и кивнула. — Ну пусть будет по-твоему, Кайло. И уйду. Отдает она рыцарям слезы, вся вода горькая от плача ее. Гребет, не оглядываясь назад, — лодка совсем пустая, ни еды, ни воды. Ничего. Замирает лишь на мгновение, колеблясь, перед завесой из тумана, но та расступается, повинуясь приказу Кайло. И нет ее больше, нет голоса, шагов не слышно, только покрывала в спальне пахнут ее кожей. Сладко, как синий цветок в волосах.

***

Не помнит она сказок больше, отворачивается, уши закрывает, стоит кому-то поведать о драконах. О жадности их непомерной, о свирепости кровожадной. О любви к человеческим жертвам. Все ложь, знает Рей. Не умеет, не училась никогда любить. И сторонится чужих взглядов восхищенных, помнит только один, золотом поблескивающий, что принадлежал не_человеку. — А расколдовать его как? — несется визгливый голосок из-за спины. — Может, покажу я ему свои прелести, — охотно делится видом на пышную грудь свою пьяная девица на коленях у сказочника. — И вмомент принцем станет. А то и просто золотишка отсыплет. Знают же все, охочи они до красивых девушек... — Поимеет он тебя, дуреха, а потом и сожрет. Надо тебе такое счастье, Арма. Лучше нормальному мужику свои прелести подставляй. Детишек рожай. А драконы, они-то... зло, — разглагольствует сказочник. — Все зло. Пойдем-ка мы на сеновал, Арма. Покажу я тебе такого дракона... Глупые все эти сказки, думает Рей. Но глупее всех она, потому что поверила в одну такую. Долго верила, даже спасшись, выбравшись с зачарованного острова, вернуться хотела. Звала Кайло, сорвала голос, но туман больше так и не разошелся. Сколько крови ни лила она в воду, надрезая руки, так и не показались больше рыцари. А теперь что у нее осталось — один клинок из стекла. И пара золотых монет, пробитых насквозь, что Рей носила в волосах. Тогда звенели они музыкой, а теперь только лишние взгляды, нехорошие, привлекают. — Не нужны мне драконы, пусть хоть сдохнут все. Где колдуна найти-то? В чужой сказке ей места не нашлось, ну так своя теперь будет.

***

А нет его, того самого могущественного колдуна, что мог поднять из земли мертвеца, заставить траву рассказать все секреты на свете, былые и только появившиеся. Нет и легенды о сыне проклятом, что принес в жертву отца, только бы заполучить Силу. Нет и рода такого, чтобы звался он, как и звезда, летящая по небу. Только имя есть, и бродит Рей по городам, расспрашивая, знает ли кто Сноука. Одни говорят, был такой недавно, другие по-другому зовут его — Соук, а может, Роук, кому какая разница. Да и не колдун он, так, мошенник. Не эликсиры, а вода. Не чары, а пьяный бред. И только ветхая как лист пергамента старушка щурится, глядя на Рей тревожно. Не стоит тревожить лихо, пока оно тихо. Ох не стоит. И ради вечной молодости, ради богатств, ради Силы настоящей... — А ради любви? — перебивает ее Рей. — Она тоже ничего не стоит? Наливается между грудей клинок алым светом, так и полыхает прозрачное лезвие, словно кровью напиталось. Драконьи чары, не человеческой работы, понимает старушка. Клятвой нечаянной связаны. — На кладбище иди, девочка. Задом наперед, след в след ступай. И чтобы ни единого узелка на теле не было. Требуй свое, но не давай ничего взамен. Может, и сдюжит, ведь не нужен ей никакой колдун. Сама она ведьма, только не знает об этом.

***

Знает она чары старые теперь, голоса знают. Много их, на все лады шепчут, но имя всегда одно — Бен Соло. Трижды скажешь — и найдешь дорогу. А заблудится она в тумане, так мешок, от крови разбухший, рыжий, подскажет, губами мертвого колдуна прошепчет. — Домой, — направляет лодку Рей. — Верни меня Бену. Бену, откликается трижды эхо. Бену. Бену. Ни убора у нее нету, ни золотых монет на висках, ни даже клинка алого — пронзил он голову Сноука, да там так и застрял. Не понравится она Кайло больше, боится Рей. Забыл он лицо ее, голос, а все остальное под воду бросил, пусть там гниет. Но разводит она завесу из тумана, в пальцах нити перебирая. Ловко теперь у нее выходит, Сила новая, много ее по венам течет вместе с кровью. Но пустой совсем остров, и скалы пустые, а зубья на высоте злостно щерятся, темные, острее прежнего. — Дракон, дракон... — тихо зовет его Рей, по тропе взбираясь. Помнит она путь короткий, пусть и трудный, и невелика цена оцарапанным пальцам. — Дракон, дракон... — в темноту пещеры ступает легко, не боясь. — Выросла я, дракон... Исполни свое обещание. Слышит дыхание его, частое, рваное. Видит глаза его, желтизны тусклой, отравленной разлукой. Руки тянет навстречу, прикладывая к заросшим чешуей вискам. — Я, Бен... Я вернулась. Не боюсь я больше. Не нужен ей свет, чтобы вспомнить лицо его, слух не нужен для слов его. Сама целует, а на языке медно-солено от крови. И не когти острые в плечи впились, другое совсем на горло легло, на сердце уселось, в ногах разлилось жаром — сладко ей теперь под телом его извиваться. Сладко вздыхать и стонать под рывками и укусами, что он тут же ласково зализывает. Не страшно совсем, даже когда выгибается, бьется под зубами его, руками его, губами, теряя последний вздох. Не под силу ни одному дракону съесть ее, ведь и она больше не человек. В рыжих пятнах мешок с не живой, но и не мертвой головой у изголовья вместо свадебного подарка. А под кожей растут, пробиваясь, слабые еще крылья. Дракону в пару, чтобы вместе летать.