250 shades of black and white

— Ты еще не готова? — он входит в ее покои без стука, заставая Рей скорчившейся у дальней стены. Она жмется в угол, прижав руки к обнаженной груди, а весь пол перед ним усеян обломками мебели, осколками посуды, обрывками того, что совсем недавно было ее одеждой. Очевидно, нет. — Поднимайся! — встряхивает ее Кайло с помощью Силы. Стискивает пальцы в кулак, и тотчас же ее хрупкое обнаженное тело взмывает в воздух, вытягивается в струну, и только горло заломлено назад, а отросшие волосы покачиваются под волной воздуха, напоминая обрывки золотистого флага. А ведь было время, и он прошел бы босым по этим осколкам, позволяя ранить его. Или прополз бы, только вот Рей все равно будет мало. Она никогда не постигнет настоящую любовь. Для нее эта новая жизнь — хуже бесконечной пытки после смерти, раз за разом повторяющейся каждый день. — Сюда, — манит ее к себе Кайло, чуть ослабляя нажим на горле. Попросит или нет? Взмолится пощадить ее или так и будет держаться до последнего, точно он убивать ее пришел, сверлить его ненавидящим взглядом, а за спиной прятать отравленную шпильку? Молчит, давится хрипами, скребет босыми ступнями по полу, оставляя за собой розоватые капли от взрезанной кожи на пятках. Чего еще ей надо, она ведь получила свой мир. Выторговала своим телом, своим молчанием, своей "покорностью". Половинки меча сложились обратно, в союз, выгодный обеим сторонам. Его мать получила жизнь. Кайло получил Рей. — Ну чего же ты... — он подтаскивает ее к себе и подхватывает на руки, тормошит изо всех сил, только бы перестала играть в эту свою игру "меня здесь нет" и посмотрела на него. — Почему ты это делаешь, Рей? М-м-м, почему? — надо бы сдавить ее горло, только взаправду, и пусть бы треснуло, лопнуло лоскутами кожи, в его памяти она все равно останется другой. — Я сделал все, как ты хотела. Я подарил тебе мир. Себя, — он все еще помнит ее слабые крики, когда она пыталась сбежать во время той первой брачной ночи, освященной согласно ситхской церемонии. Клятвами на крови. Как вздрагивала под его телом, даже не думая сопротивляться, только закусывала губы, сдерживая рыдания. Он помнит кровь, измазавшую простыни — для девчонки-мусорщицы из мира, где все можно было продать за глоток воды, Рей оказалась удивительно невинной. Полной идиоткой. Он помнит ее слова, первую и последнюю просьбу, что когда-то срывалась с этих прекрасных губ. — Пожалуйста... отпусти, — вот, что она сказала тогда. После того, как их обвенчали, после того, как они занялись любовью, после того, как он отдал ей всего себя, Рей думала только об одном — сбежать. А сейчас молчит. Сжала зубы, закрыла глаза и обмякла в его объятиях, точно мертвая, но нет — Кайло слышит ее дыхание, рваное. Слышит, как колотится о ребра сердце. И мысли ее он тоже слышит, ему теперь и напрягаться для этого не надо — Узы сделали это за них, связали намертво. Она думает о песке. О жаре. О смерти. О покое, что придет потом. — Ты не умрешь, слышишь? Я не позволю тебе умереть, — он думает об этом каждую проклятую ночь. Как она уходит. Покидает его, точно так же, как тогда на Старкиллере, как потом на Супремаси. Только в этот раз уносит с собой его меч и совсем не для того, чтобы убить его. Себя. А ему остается только смотреть на дорожки крови, на темные отпечатки ступней, на выжженное лезвием горло, на широко открытые глаза, в которых больше нет жизни. О, Рей сама того не зная, нашла его самое слабое место. — Я никому тебя не отдам, — шепчет он Рей на ухо, уложив на плечо ее голову, гладит и гладит мягкие волосы, давно уже не знавшие тугих пучков. — Никому. Она знает об этом, может, поэтому и плачет. Так много слез на сожмуренных, дрожащих ресницах, золотых на свету. Соленые на щеках, сладкие на губах, в которые он впивается с жаждой. Терзает их, пока не багровеют под его зубами, будто вот-вот лопнут от налившейся крови. Обсасывает, зализывает мелкие ранки и вынуждает ее покорно открыть рот, принимая его жадный язык. Сдаться на его милость. — Не отдам, Рей, — лихорадочно шепчет он, укладывая ее прямо на пол. Нажимает на плечи, и под ее лопатками хрустит стекло, впившееся в кожу, трещит расколотый мрамор, рассыпаясь в крошку. Больно... О, до чего же ей больно, до чего же она страдает, распятая на острых осколках. Может, этого хватит, чтобы поняла, каково ему? Нет. Теперь он давит на грудь, на бедра, устраиваясь между ними. Рвет ворот туники, только бы снять ее, избавиться как можно скорее, только бы кожей к коже... Его собственная спина горит огнем, ведь Узы работают именно так. Без него нет ее. Без боли не будет удовольствия. В прошлый раз Рей рыдала, она вопила, она билась в его руках, а теперь принимает ласки с покорностью. Не отталкивает, когда Кайло раздвигает ее ноги, лаская окровавленными пальцами, а затем приникая ртом. Она вся влажная, горячая, соленая на вкус, и на языке перекатываются стеклянные крупинки. — Я не дам... не дам тебе уйти. Не дам... — вдалбливает он в нее эту простую истину, с каждым толчком. Наваливается всем телом, вжимая в острое стекло. — Не отпущу. Ты моя, Рей! Пусть она и выторговала себе один вечер, всего один пропущенный прием, и никому не увидеть его Императрицы, от него она никуда не денется. Пусть стонет, пусть кричит или молчит. Закрывает глаза или проклинает его. Окровавленная, растрепанная, распятая на полу, или закованная в броню дорогих одежд, увенчанная короной... Нет такого места, чтоб укрыться от него. Не найдется Силы, чтобы разлучить их. Пожалуйста, молит ее лицо, искаженное болью. Пожалуйста, немо шевелятся искусанные губы. Пожалуйста, стонет все ее тело, пожалуйста... Но когда их взгляды встречаются, Рей молчит.