250 shades of black and white

Этот запах, она прекрасно помнит его. Густой, назойливо лезущий в ноздри, сладкий до тошноты, что вот-вот вывернет... — ... Рей, подойди ко мне. И его голос она тоже прекрасно помнит. Он все еще в ушах, каждую ночь, сколько ни прячься за громкой музыкой в наушниках. Его зов в каждой паузе, замершем на самой высокой ноте звуке сигнализации, и Рей замирает, вытягивается в постели, услышав вой — ложная тревога, это всего лишь соседский кот, пробравшийся на лужайку. Но пальцы ног сами сжимаются, а под впадинами колен тут же намокает простыня. — Рей, иди ко мне, — когда он произносит это, своим самым мягким, нежным тоном, по коже мурашки. Даже сейчас, когда она нервно проводит по плечу, волоски дыбом, и ощущение, будто все вернулось на свое место. Стало прежним. — На колени, Рей. Протяни свою руку. Она никогда не посмеет прекословить ему. Ни за что.

***

А Джакку никуда не девался. Все тот же — светофор на Третьей по-прежнему барахлит, подмигивая красным словно эпилептик, а затем внезапно выдает сине-зеленый, с примесью моря, которое Рей видела всего раз в жизни. Застрявший слева мутно-розовый кадиллак, старше ее лет эдак на пару десятков, тарахтит и сигналит, а затем со скрипом двигается с места. В Джакку всего с десяток дорог и все они ровные, прямые, ведущие в никуда, а по бокам сплошные переулки. Тесные, узкие, в самый раз для подростка на роликах, удирающего на полной скорости от своего преследователя. Рей выжимает сцепление и едет следом за кадиллаком, но никак не может заставить себя смотреть вперед. Если она повернется, увидит себя? В том белом платье, развевающемся на ветру, тоньше занавески, и шнурки натянулись синими следами вокруг лодыжек словно ловчая петля. Скользящую по воздуху, подскакивающую на неровных выступах, загнанную и все же свободную. В этом была вся прелесть — он никогда не мог загнать ее в угол, в этом городишке не было дыры, узкой щели, сквозь которую она бы не протиснулась, расцарапывая худые коленки. "Я упала" — это было ее лучшей отговоркой всегда. Поскользнулась. Неудачно повернулась. Все Джакку состоит из острых предметов, а она по-прежнему знает, куда ей бежать. В остальном же... почти ничего не изменилось. Словно город накрыло колпаком, и где-то по самой границе ссыпается тихо пыль, но внутри душно, сперто, солнце жарит как не в себя, и щиты совсем выцвели. Растеряли приветственные надписи для тех, кто рискнул прорваться сквозь невидимую пелену и забраться внутрь, как она сейчас. Розовый кадиллак ползет по центральной, а она, пристроившись сзади, высматривает по знакам направления. Школа, мэрия, участок. Дом. Нет, туда она поедет в последнюю очередь. На перекрестке она выворачивает руль и дает по газам, даже не оглянувшись назад. Дорога пустая, никому нет дела до того, что Рей наконец вернулась домой.

***

Школу она все же проезжает с закрытыми окнами и на полной скорости, жалея, что не может еще и глаза закрыть. Кондиционер в машине сломался, но в кабину даже сквозь сомкнутые стекла просачивается удушливо-сладкий запах — над некоторыми обычаями время не властно, и за проржавевшей оградой бесшумно вздымаются, а затем сдуваются белые полотнища ярмарки, хотя сегодня под ними никого. Ванильная вата, карамельные яблоки — ее любимое угощение. Липкие пальцы, грязный рот, в который он лезет пальцем — Ну вот, я же говорил тебе не есть это, покажи, открой его. Я сказал, открой! — а она отбивается, прикусывает зубами, теми, что еще не шатаются, получая легкий тычок в грудину, под ключицей. За сладости всегда приходится платить, так? Так что открой рот пошире и заткнись уже, нечего плакать, это займет всего пару минут, а потом... А потом он демонстрирует ей последний молочный зуб — белая кость, запутавшаяся в волокнах ванильной ваты, с вишнево-красной каймой на корнях. Во рту сладко-солено, а плечо ноет. И если бы она взяла с собой ролики, сбежала бы, но сегодня же ярмарка, так что пришлось надеть туфли. Настоящие. Такие же красные, как и сгусток крови на его ладони, который она выплюнула потом. Ты же девочка, Рей. Ты не можешь плеваться на землю, это некрасиво! Подушечкой большого пальца он стирает розовую нитку слюны с подбородка. Вот тебе десятка на карусели и сахарную вату, теперь иди гуляй. Но с ярмарки ни ногой, даже не думай, ты же знаешь, что бывает с непослушными девочками... О... Рей приподнимает один из бинтов, плотно стянувший запястье, она знает. Школа сегодня закрыта, вся обклеенная плакатами, темная изнутри, и дороги пустые. Все в другом месте, ищут пропавшую девушку, Пейдж Тико. Будто та не могла сбежать. От пьющих родителей, из-за какого-нибудь парня, да или просто купить билет в одну сторону и уехать последним рейсом в Шривпорт. Шривпорт куда покруче Джакку будет, не такая помойка, не такое болото. Зыбучее, жаркое, топкое, под извечным колпаком. Пару минут Рей тупо пялится на развилку, на белые таблички с размытыми надписями — обе хороши, до тошноты, — и пальцы привычно сдавливает, словно кто-то жмет их к рулю, заставляя выбирать. Босс сказал, назад без материала не возвращаться. Боссу виднее, а значит, выбрать все же придется. Вода. Лучше уж вода, темная, холодная, и, может, ей несказанно повезет, и на месте сбора ей встретится шериф. Или еще лучше — она найдет там ту пропавшую девочку, синюшно-бледную, надувшуюся от воды, с обмотанными вокруг шеи волосами, уснувшую на берегу. Дело закрыто, и к ночи Рей снова будет в Шривпорте — прятаться в темноте, нацепив наушники и выкрутив музыку на полную громкость, только бы ее дыхания никто не услышал, с натянутой на лицо простыней. Вода... да. Все начинается с воды.

***

— Ты куда? — он смотрит вполглаза, не отрываясь от экрана. — Ты в курсе, что нам нельзя? — им обоим нужно быть дома к комендантскому часу, но до него еще полно времени, и меньше всего Рей хочет сидеть рядом с Кайло. Он... Он не станет трогать ее, ему нельзя, но вот без щипков и издевательств не обойдется. Все потому, что она мелкая, а еще ему просто нравится так делать. — Дай руку, Рей, — это его любимое. На тыльной стороне кисти и без того не протолкнуться от обидных слов. Самое свежее, еще с корочкой, которая чешется, но сдирать нельзя, иначе останется же на всю жизнь, а Рей не хочется, чтобы кто-то увидел на ее руке выцарапанное — Мусорщица. Она всего один раз полезла. И даже не в мусорку, просто подняла забытого кем-то на скамейке в парке зайца, подумав, что даже без одного глаза он ничего, а лапу можно пришить обратно, постирать, и... Мы не бедные, так что не смей тащить в дом всякую дрянь! Что о нас подумают, а, Рей?! — Хочешь еще одну? — Кайло ее трогать не станет, он же брат, хоть и сводный, но она все равно боится, вытягивая вперед руку. — Нет. — Если тебя не будет к его возвращению, мне тоже достанется, — он закатывает рукав и демонстрирует ей свои метки — Ничтожество наливается буро-синими полосками, нацарапанное поверх других слов. Лучше уж это, чем Дерьмовый Сын, ту надпись под новой почти не разобрать. — Так что ты сидишь дома. И точка. Их кисти совсем разные — ее рука тонкая, смуглая, наказания начались совсем недавно, а его белее бумаги, вся в синих жилах, набухших под кожей, и здоровенная, ей одной ладонью не обхватить. Но если сложить их вместе, вот как сейчас, можно получить самую настоящую картину. Как в музее. Кайло злится и нервно дергает за ткань, пряча руку, натягивает по самые пальцы, а потом смотрит на нее. — Чего? — Я быстро, я только за дом. Искупаться... — она частит с такой быстротой, что глотает слова. — Пожалуйста, Кайло, я буду... Я сделаю все, что захочешь, — ей просто нужно к воде. Иначе она не выдержит от этого запаха между ног, гадостного, бурого, а если не смоет его, сама прогниет насквозь. Но не в ванной, там нет воды, она вся подсчитана и расписана, как и вся ее жизнь. — Ладно, вали. Чтобы через час была дома, — он поворачивается к телевизору и снова замирает перед ним, только вот взгляд отсутствующий, а губа снова закушена. Он уходит в себя куда быстрее, чем она сбегает наружу. Вода темная, теплая от солнца, и от нее даже пахнет по-другому. Рей загребает ее, мягкую, зеленоватую от ряски, ладонями и пропускает между пальцев. Надписи на коже пропадают, все остальное тело — болезненно-ноющее, пульсирующее в низу живота, и набухшая, не дотронуться, грудь — вытягивается, поддаваясь течению. Она закрывает глаза и вздыхает. Вот так бы всегда. Так хорошо. И почти не больно.

***

— Эй! — в закрытое стекло кто-то колотится, и Рей вздрагивает, отрывая взгляд от бинта, надежно укрывшего то самое обидное Мусорщица. Только кривая загогулина от последнего А кое-как выползает наружу, подобравшись к венке, устроившейся между двумя косточками. — Рей, детка, ты ли это? Старушка Маз вполне может стать лицом Джакку однажды. Если захочет, конечно, потому что ей, наверное, столько же лет, сколько и городу. Она вечная, сморщенная, высохшая, но удар у нее, что надо. — Надо же, это ты, а я-то гляжу все, думаю, она или не она... Возраст, знаешь, такой, что и очки уже не помогают... — она обхватывает выбравшуюся из машины Рей своими ручками и задирает голову. — Я знала, что вернешься однажды, знала. Не думала, что в такое время, конечно... Старушка тянет ее к столику, который ломится от пластиковых стаканчиков с чаем и тарелок с разномастным печеньем — несли со всего города, и те, кто вернутся из лесу, будут голодными. А еще там целая стопка плакатов, Рей видела другие, те, что в интернете, но тут Пейдж другая. Волосы туго заплетены назад — эта местная прическа, которую можно встретить на каждой девчонке, из дурацких пучков на затылке — а взгляд немного хитрый, словно у нее было полно секретов. Ей всего 14, но выглядит она куда старше. — Бедная девочка... — вторит ей Маз, отчего ее глаза за гигантскими очками кажутся опечаленными. — Мы все еще надеемся, что с ней все в порядке. И что она вернется домой живой, а не как вышло с Джоди Дойч. — Ага, — Рей кивает и смотрит на поднимающиеся над болотистой низиной деревья. Кривые, сгорбленные, завешенные клочьями серого мха, напоминающего паутину. Пейдж не Джоди, она не пойдет в лес одна. Она же знает, что там водятся... монстры. — Надеюсь, все так и будет. Я пойду... гляну, как там остальные. Вы тоже... — и она протягивает Маз свою визитку, блеклый, стертый на уголках картон, бледно-желтый, как песок, с густо-бурыми мазками имени. — Если что-то вспомните, любую деталь, я всегда на связи. Хорошо? Под ногами — никаких сапог, она же теперь из Шривпорта, другая жизнь и босоножки слишком легкие — вязкая грязь, смешавшаяся с землей. Вчера шел дождь, и сильный, а значит, следов не будет. Болото возле дома, наверное, разлилось, подошло к самому крыльцу, принесло с собой бьющихся в лужицах головастиков и запах гнили. Затопило подвал до самых окошек, забитых намертво с другой стороны.

***

Когда она приходит в себя — сон на воде всегда подкрадывается внезапно, обхватывает все тело, дрейфующее по ленивому течению, убаюкивает не хуже колыбельных Кайло — солнце добралось до самого горизонта. Алеет на самой кромке земли, окрашивая воду в багрянец. Ее тело тоже словно охвачено огнем, замлело, и заспанность только тянет вниз, на дно. — О черт... — Рей тонет с головой, а затем выныривает, отплевываясь и судорожно протирая глаза. Она обещала. — Черт-черт-черт! — обещала быть вовремя. И... забыла. Он убьет ее, и сначала достанется Кайло, а потом и ей, снова. — О нет, — ее снесло по течению дальше, и одежды, как и знакомого берега, где она сходила в воду, совсем не видно. Ноги обвивают тонкие стебли водорослей, они безвредные, но Рей все равно не может удержаться от вскрика. Ощущение, будто кто-то ее за ноги тянет, топит, а она отбиться не может. У них же была договоренность с Кайло. Он ее не трогает, она... а она не подставляет его. Старое озеро, поросшее тростником, на самом деле такое здоровенное, что нужна хорошая моторка и пару часов, чтобы пересечь его, но от запруды до дома не так уж и далеко, а еще ей нужно спешить. Рей гребет к берегу и кое-как выдирает ноги из топкой тины. Они грязные, она тоже теперь грязная — словно и не купалась, толку никакого, — а по внутренней стороне бедра бежит розоватая струйка. О черт, нельзя, чтобы заметили, ни за что нельзя! Только вот новой надписи — Грязнуля — поверх старых не хватает для полного счастья. Одежду она находит там, где и оставила. Тугой сверток слегка отсырел снизу, а сверху наоборот, горячий, но ей очень повезло, что его никто не заметил и не забрал — не то, чтобы ее дешевое поношенное платье было кому-то нужно, но придурки во главе с Дэмероном такой фокус уже дважды проделывали. И закидывали ее комками грязи с берега, обзывая шлюхой. Они знали, что она будет умолять. Ей придется, если она не хочет возвращаться голой. Мокрую копну волос Рей сгребает в ладонях, выжимая и кое-как распутывая колтуны, сматывает на макушке в тугие пучки, зажимает туфли под мышкой и несется что есть силы к дому, виднеющемуся среди деревьев. Входная дверь нараспашку, а темную фигуру, усевшуюся на ступеньках, видно издалека. Отец ждет ее. — Где ты была, Рей? — от привычной мягкости в его голосе нет ничего. Голос хуже камня, занесенного над головой. Он недовольно оглядывает ее ноги, босые, черные от грязи. — Я говорил тебе не подходить к болоту. Там опасно, и что подумают люди, увидев тебя в таком виде? Люди? Какие люди? Те, что показывают на нее пальцем? Или их дети, что закидывают ее грязью и обзывают уродиной, шлюхой, что трахается с собственным братом? — Я... Я... А Кайло, где Кайло? — ей надо за себя бояться, думать, что сказать, как оправдаться, а она думает от другом. Обещала же. Обещала, что вернется вовремя. — Он наказан. А сейчас я накажу и тебя. За непослушание. Подойди ближе, девочка, — его узловатые пальцы с легкостью расправляются с тугими манжетами, которые Рей застегивала на бегу, и задирают рукав к локтю. Шрамы на коже старые, тонкие, ничего общего с теми, что красуются у Кайло на запястьях — девочкам нельзя быть некрасивыми, за это их никто любить не станет — но он гладит их с нежностью, почти любовью. А затем стискивает руку до белых отпечатков на смуглой коже. — Почему ты ушла? — Я... — она следит за тем, как к запястью приближается заостренный кончик иглы, ее он носит у ворота, спрятанную в шов. — Я потеряла счет времени и задремала тут рядом, под пристанью. Пожалуйста... Пожалуйста, не надо наказывать Кайло, — от страха и грядущей расправы у нее сердце колотится как бешеное, и вытянутая рука вся дрожит. — Пож... — Он свое получил. Дело сделано. И с тобой сейчас разберемся. Кончик иглы входит в кожу легко и аккуратно скользит вниз, пересекая выступ косточки, и под пальцами отца расцветает первая буква. О-П-О-З-Д... Игла идет глубже, оставляя за собой след из крошечных капелек, расцарапывая недавно зажившую рану. — Пожалуйста... — Рей шепчет, не зная, о чем просить. Чтобы остановился? Она должна получить свое наказание, иначе рассердит его, и будет еще хуже. Чтобы царапал быстрее? Нет, слишком быстро — слишком легко, а в другом случае, какое же это наказание, Рей. Ты должна хорошенько понять, чего нельзя делать маленьким девочкам. — Больше не будешь? — Не буду, — она сдерживает слезы, давится комком во рту и прячет израненную руку за спину. Это только одно наказание. Второе она получит позже. Кайло обещал, что не тронет ее, пока и она будет держать свое слово.

***

— Рей? Глядите-ка, кто тут у нас, — он машет ей издалека, стоя на краю леса, с рацией, плотно прижатой к уху. Все та же насмешливая улыбочка, почти издевательская, вихры, занавесившие глаза. — А я-то думал, ты не вернешься, после всего случившегося, — По опускает рацию и возвращает полицейское кепи на ухо. — Чудеса случаются, — сухо говорит она. Надо же, почти неудивительно, что Дэмерон занял место своего отца, теперь-то он на своем месте. Командир из командиров, и значок шерифа на вороте куртки слепит глаза. Совсем новая звезда, чем, интересно, заслуженная? — Значит, сегодня мой день, — он подмигивает, а затем становится серьезным. — С корабля и на бал, значит. Хоть кто-то из вашей ебнутой семейки решил помочь? Что ж, она не удивлена, что Кайло и пальцем не пошевелит, чужие пропавшие дети его волнуют меньше всего. Он же не стал искать ее. — Я здесь ненадолго, — Рей вытаскивает из нагрудного кармана рубашки еще одну визитку, но давать ее Дэмерону не собирается. Просто машет перед глазами, надеясь, что он не запомнит номер ее телефона, только место работы. — Ах вот оно что, — он тянет пальцы, успевая выхватить картонку раньше, чем она среагирует. — Неплохо так, для маленькой голодранки из Джакку, теперь штатный репортер, да? — Вы нашли следы Пейдж Тико? Это убийство? Как это связано с убийством Джоди Дойч? — она давит желание отобрать визитку и дать деру, как делала это в детстве, услышав первые нотки издевательского — Рэ-э-э-й! Беги или прячься, мы все равно тебя найдем! Или завернуться и уйти на непослушных ногах, подгибающихся от застарелого страха. Но это работа. Боссу нужен материал, получи его любой ценой. — Думаешь, я тебе так все и выложу? — По качает головой и недовольно цыкает. — Никаких комментариев для прессы. Хочешь писать свою статью — пиши, но я знаю, о чем она будет. О том, какой у нас дерьмовый городок, — он щурится. — Смешаешь нас всех с грязью, а потом снова сбежишь. Отличное решение, Рей. Дэмерон кивает ей, показывая, что разговор окончен, и отходит в сторону, выговаривая кому-то по рации. — Нет, столько, сколько потребуется! Да, если придется! Заткнись и слушай... — он зол, и меньше всего Рей хочется быть тут. Ноги заледенели от воды, все черные от грязи. Все, как раньше. К черту его, к черту Дэмерона, разберется и сама. Рей бредет в сторону леса, переступая через утопленные в земле размокшие, скользкие ветки, жалея, что не может вернуться в машину и как следует прокричаться за запертыми дверьми. Зачем Пейдж вообще пошла в лес? Нет, не так... почему лес позвал ее, она ведь должна была знать, там полно монстров.

***

Забинтованные заново руки ощущаются словно изломанные плети, повисшие вдоль туловища, и Рей еле может поднять их. Бесполезно. О защелку на окне она скорее зубы переломает, чем вскроет ее. А пальцы, эти неуклюжие, распухшие сосиски, замлели от тугой повязки и побелели больше обычного. Все, чтобы удержать ее дома. Отлично придумано, но нет. Она еще помнит, как выбираться из передряг, о таком никогда не забудешь, это у нее в крови. Кое-как Рей поднимает ставень, используя собственное плечо как рычаг — его хотя бы не раздирает от боли при любом прикосновении — и выбирается на крышу. Перебирает ногами, ступая как можно тише, и спрыгивает в траву, а затем подкрадывается к подвальному окошку. — Кайло... — она шепчет как можно тише и снова сражается с проржавевшим насквозь шпингалетом. Этот ставень толком и не открыть, разве что чуть приподнять, и в ход идут занемевшие пальцы. — Кайло! — Рей приникает к щели. — Эй... Прости, пожалуйста, прости меня. Он выныривает из темноты, звеня цепью, и смотрит на нее с ненавистью. Даже густота сумерек не в силах спрятать потемневшую, опухшую правую щеку, рассеченную пополам. Нет, это неправильно, их наказывали не так! — Ох... — Рей захлебывается паникой. — Кайло, я не хотела! — она срывается на жалобный писк, даже слишком громкий, и тут же спешно закрывает рот ладонью. — Я не знаю, как так вышло, я заснула, я... — она может сколько угодно оправдываться, выражение его глаз не меняется. Мог бы, стер в порошок, свернул шею, утопил в озере. Вариантов сколько хочешь, бери любой, как и право сделать с ней что угодно, потому что виновата она сама. Кайло молчит. Она сдавленно всхлипывает и водит обгрызенными ногтями по стеклу, процарапывая его. А потом где-то вдали слышится раскат грома и за шиворот катится первая холодная капля. Потом еще одна, и еще целая дюжина барабанит по плечам и спине. Черт-черт-черт... Рей снова нагибается к окну, губы в паре сантиметров от узкой щели, сквозь которую тянет сырой гнилью. — Я пойду и попрошу, чтобы тебя освободили, слышишь? Я... — она нарушит святейшее из правил: никогда не заходить в комнату отца после заката, и ей точно влетит за это, но иначе Кайло будет еще хуже. Если польет как из ведра, к ночи в подвале будет как в колодце. — Нет! — Кайло рявкает и заходится кашлем. — Не смей! Ты никуда не пойдешь, — ему тянуться сложнее, цепь совсем короткая, а другой конец вбит в потолочный крюк, но он все равно старается. — Ты не станешь, Рей. От тебя... — он тянет носом, и ноздри раздуваются, — ты пахнешь. Он поймет. Не ходи, слышишь? О чем он... Через мгновение до Рей доходит, и она краснеет, отводит глаза и закусывает губы. Все, что она чувствует — гниль. Дом такой, сырой, вонючий, она такая. — Прости... — она зажмуривается и всхлипывает. Во всем ее вина.

***

Остаток дня она проводит на ногах, держась рядом с поисковой группой. Лицо и фигуру закрывает дождевик — дождь сейчас как нельзя кстати, хмыкает Рей, когда кто-то из мужчин протягивает ей пару вполне приличных резиновых сапог, и она с благодарностью принимает их, — но зато теперь она может подобраться поближе. Подслушать и не бояться, что ее узнают. — Бедная девочка... — шепотом переговариваются женщины, бредущие по топкой земле, и их фонарики суетливо подскакивают вверх-вниз, облизывая каждую лужу, каждый камень. — Поверить не могу, что такое случилось с Тико, они не заслужили этого кошмара. А другие, хочется спросить Рей, другие разве заслужили? Девочка Дойч или Джесс, тело которой так и не нашли, за добрых десять лет ее дело так и осталось незакрытым, Кэйт Мерш? Рей молчит и идет следом. Ей дали фонарь, но она держит его в кармане, ощупывает острые грани сквозь ткань дождевика, раздумывая, можно ли порезаться о них, если как следует прижать пальцы. Нет, конечно, нет, это полная глупость. Будто ей мало своих ран. — Говорили... — и женский голос впереди дрожит, колеблется, но все же продолжает, — что ее унес монстр. — Что?! — Дети так сказали. В тот день последним ее видел младший из Троев, он странный мальчик. — А еще повторяет всякое за взрослыми, не понимая смысла, — новый голос врывается в разговор. — Это полная хрень. В этом болоте можно встретить разве что аллигатора, и то лет десять как не видели. Других монстров нет! — Ох, ты не понимаешь. Как... Как его звали, Сэмми? Того чокнутого, что жил у самого болота вместе с приемными детьми. Девочка же потом сбежала, укатила в Шривпорт, а старший остался, тут все еще живет. Шериф еще первым делом на этого парня подумал, хотя, с чего бы это, он вроде как герой. Странный, нелюдимый, но у него и алиби нашлось, и дом трижды уже обшарили, ничего не нашли. Да и, как мне муж сказал, самое частое в таких случаях, родные виноваты, друзья. — А-а-а, — одна из женщин кивает, а Рей кажется, будто у нее на ногах не сапоги, а камни, и влажная земля так и стремится заглотить ее, но она упрямо идет следом. — Тот... да-да, помню, преподобным его все звали, хм, как дальше... страшный такой был. Лицо изуродованное. Культя вместо руки. Там и думать нечего было, такой жуткий, ясное дело, что убивал. Настоящий маньяк, больной на всю голову. Странно, что девочку приемную первой не прикончил. — Нет, говорят, он ее любил... — Кошмар. — И не говори... Они идут дальше, а Рей уже не может. По колени засосало в грязь, и она тупо смотрит себе на ноги, сосредотачиваясь на одной точке. Любил? Она может продемонстрировать им его любовь, всю до последнего штриха. Там много слов, на целую книгу наберется.

***

Она с радостью бы заночевала в мотеле, это первое, самое безопасное, что приходит ей в голову, но мест нет. Не потому, что в этот сраный Джакку внезапно наехало туристов, интересующихся монстрами, мотель закрыт за ненадобностью. Полчаса она дремлет в машине, откинув сиденье назад. Водит пальцем по запотевшему стеклу, вырисовывая странные фигуры — имена и все, что имеет в себе буквы ей пришлось разлюбить. Ворочается, чувствуя, как все ее тело ноет от боли. Поджимает все еще замерзшие пальцы ног — босоножки можно вообще выбросить, но другой обуви у Рей нет, не босиком же бродить по городу, опрашивая свидетелей. А потом решается. Это имя все еще вбито в списке первых трех номеров в мобильном. Первое занимает босс, второе Кайло. Третье... А третьего нету. Рей задерживает дыхание и тыкает в экран, выслушивает тихие гудки, все еще не шевелясь, не моргая. Исходящий вызов. 00.01. Отсчет пошел. — Кайло? — она вслушивается в тишину. — Можно я приеду? Он молчит, и Рей дважды отнимает трубку от уха, проверяя, может, она разговаривает сама с собой. Но затем слышится шорох и короткое Да. Вызов завершен. 03.18. Теперь она может дышать.

***

Он не говорит с нею. Отворачивается каждый раз, когда Рей подходит ближе. Она ненавидит телики, дурацкие шоу, но все же садится рядом — за окном прохладно, а внутри не так, здесь задохнуться можно от влажности, и, кажется, будто отсырела обивка дивана, платье, даже волосы, скрученные в пучки. — Слушай... Хочешь пить? Я принесу Колы, — Рей убирает подушку, разделяющую диван на две половины и подползает Кайло под руку. Раньше ему это... даже нравилось. Он говорил, что она как дикий зверек, разучившийся кусать, когда бьют. Вместо этого Рей открывает рот и позволяет ощупывать свои зубы, и это бесит его. Чертовски бесит. — Кайло, я... — Заткнись, — синяк с лица сошел, но шрам остался. Безобразный, узловатый и делающий его похожим на отца. — Ты мне мешаешь, — ладонью он отпихивает ее от себя, но Рей готова на Кайло с ногами влезть или шнур от телевизора перерезать, хоть за такое влетит, только бы он обратил на нее внимание. — Я не буду мешать. Я просто посижу, — приходится согласиться даже на такое, и она держится еще минут пять, пока руку не сводит от боли. — Ауч! Нет, прости, я нечаянно... — ее костлявые локти живут своей жизнью, и им словно больше всего нравится дырявить его ребра. — Нет, не надо уходить, пожалуйста, Кайло... Она цепляется за него, сражается за то, чтобы он остался сидеть рядом, виснет на одной руке, и наконец он замирает. — Отпусти. — Нет! — ее пальцы лезут под манжету рукава, обхватывая запястье наполовину. Толстые корки щекочут ладонь. Он большой, теплый, от Кайло пахнет совсем иначе, чем от нее и от дома, может, поэтому это так сводит с ума. — Пожалуйста, — Рей неловко тыкается носом в его шею и не может надышаться. — Пожалуйста, пожалуйста, — он не шевелится, это она вытворяет с ним, что хочет. Она видела, знает, что нужно, и ее пальцы ловко расстегивают пуговицы одну за другой, растягивают половинки ворота, обнажая незагорелую кожу. Тут нет никаких меток, тут вообще нет ничего, кроме белого и выпуклых родинок. Рей прижимается к ним ртом, а затем трогает кончиком языка, вылизывает теплую кожу, такую гладкую, что это почти невыносимо. Но ее ведет не поэтому, а потому, что она снова горит, полыхает невидимым огнем, а тело скручивает от тягучей истомы, похожей на ту, что бывает в воде. — Пожалуйста... — у нее осталось не так уж и много слов. Пожалуйста и не уходи уже сказаны, а прости будет потом, и Рей наваливается на него, перекидывая ногу через колено, вжимается в Кайло и ерзает, так и не подняв глаза. Она не знает, что делает, но этого хватает, чтобы он замер, чтобы не ушел, как всегда. Пятно к пятну, она задирает рукав своей рубашки — дома бинты ей не нужны — и сводит линии вместе, рука к руке. Теперь это больше не проклятья, не метки, соединенные вместе они путаются, и буквы теряют весь смысл. Она не неумеха, она не лгунья, она не дрянь, она — ничто. Он ничто. — Пожалуйста... — между ног все мокро, платье липнет к спине, и Рей хочется содрать его, выбросить, а потом повторить ерзанье, только уже кожа к коже. — Зачем? — он задыхается и шепчет ей в макушку, когда она пробует на вкус его сосок. Втягивает и слегка сжимает зубами, вызывая сдавленные стоны. — Зачем... ты это делаешь? — Я... Ты... Лучше так, чем... чем... — те слова выжгло на обратной стороне век "Он поймет", они и сейчас расплываются в пустоте, опасные острые буквы. Он все поймет, обязательно догадается. Он раньше Рей узнал, когда зашатался последний молочный зуб. Она ведь даже не плакала, не кривилась, улыбалась, что есть силы. Он все понял. И тут будет то же самое. — Хватит, слезай! — Кайло поднимается рывком и спихивает ее с колен. Он весь красный, вспотевший, и глаза потемнели. Штаны топорщатся в паху, и кое-как он все еще пытается прикрыть его. — Нам нельзя, тебе нельзя, ты что не понимаешь?! Уйди к себе, сейчас же уходи, пока... пока... Входная дверь скрипит и хлопает, и с лица Кайло сходит вся краска, теперь оно белое, белее чистой бумаги, даже шрам выцвел. — Блядь, твою мать, твою... А она все никак не может подняться с колен.

***

Когда Рей сбегала, она жалела, что не может напоследок поджечь тут все. Облить бензином — она даже канистру под кроватью спрятала, на этот самый случай, — щелкнуть зажигалкой и пафосно бросить ее на крыльцо. И пусть горит, сколько влезет. Кайло не дал ей. Дом все еще стоит, темный, неказистый, растерявший весь цвет, но Рей готова поклясться, что само время над ним не властно, куда там какому-то акту самосожжения. Окна темные, как раньше, но, когда она задирает голову, в одном, затопленном тускло-синим светом ночника, она различает неподвижный силуэт, прилепившийся с одной стороны. Это ее бывшая спальня. Значит, ее все же ждут, и она сама не знает, к хорошему это или к плохому. Желание бежать никуда не делось, оно тут, свилось под ключицами, где-то над сердцем, и Рей слышит, как оно ворочается, мешая сердцу стучать. — Ты справишься, — она берет босоножки в одну руку, сумку в другую и идет по грязи в дом. Если она утонет, так и не добравшись до крыльца, и черная влажная земля поглотит ее с головой, она даже не удивится. — Привет, — она говорит на пороге в темноту. Слышит или нет, это не важно. Внутри все так же сыро, душно, гнило. У нее нет сил подниматься наверх или идти мыть ноги, она просто бросает сумку на пол, а сама валится на диванчик в гостиной и закрывает глаза. Она дома.

***

— Ты серьезно? — у нее сейчас от улыбки лицо треснет, или раньше она сама лопнет, словно надувшийся шарик. У Кайло в руках пара старых роликов — колесики разных цветов, а ремешки заштопаны и не раз — но они ее. — Это мне? О господи, спасибо, спасибо, Кайло... — из всех подарков этот самый запоздалый, самый неожиданный, самый... охрененный! — Как... Как мне их надеть? Я не упаду? Не сверну себе голову? А ты мне поможешь? — вопросы так и сыплются из нее, словно град, но он только слегка закатывает глаза и опускается на колени, вынуждая Рей вытащить ступню из туфли. Он щекочет ее за пятку, нарочно щиплет за мизинец, а затем аккуратно надевает один ролик. Разница в росте — под ее правой ногой теперь слишком много неровной, скользкой пустоты — заставляет Рей вцепиться в его плечи. Она и не стоит толком, оперлась на Кайло, надеясь, что он не заметит, что она в платье почти на голое тело, для бандажей или лифчиков слишком уж жарко, балансируя между желанием отодвинуться и упасть уже ему в руки, пока он вяжет в узел ремешки. — Туго? — Нет, нормально, — Рей толком не знает, как оно должно быть нормально, у нее и роликов до этого не было. У остальных девчонок в классе есть, но ей не положено. Как и многое другое. Так что они с Кайло рискуют головой. И собственной кожей, хотя Рей понятия не имеет, что можно написать за то, что у нее есть свои роликовые коньки. Разве что Дура. — Теперь эту, — Кайло берет вторую ступню в ладонь и опускает на тонкую дощечку, а затем начинает опутывать ее кожаными ремешками. — Все. Отпускай. — Ни за что! — да лучше она сядет прямо тут, чем решится отодвинуться. Еще сломает себе что, она же такая. — Нет-нет-нет... Не отпускай меня! — Все, — Кайло поднимается с колен, все еще придерживая ее, и его руки скользят по бедрам, задирая подол все выше и выше, но в этом нет его вины, да и Рей хочет, чтобы это не прекращалось. — Я тут, — когда он стоит, он совсем высокий, и теперь ей приходится держаться за его руки. Ноги сами собой разъезжаются, колени дрожат как желе, а по лицу градом пот, но для первого раза... — Ох черт! — достаточно одного неловкого движения, чтобы равновесие куда-то пропало, и Рей отклоняется назад, прогибаясь в пояснице даже слишком сильно. — Я держу, держу. Я. Тебя. Держу, — он тянет ее к себе и подхватывает с такой быстротой, что Рей и пискнуть не успевает. — Понятия не имею, как на них можно кататься, мне даже стоять сложно, — жалуется она, чувствуя, как сжимаются пальцы на ее талии. Сжимаются и разжимаются в своем собственном ритме, напоминающем биение сердца, не отпуская ее ни на секунду. — Ты научишься. Я покажу. Спорим, ты будешь даже быстрее ветра. — Не верю. — Не верь.

***

На кухонной столешнице, исцарапанной надписями, которых не было раньше, ее ждут блинчики. Под запотевшей стеклянной крышкой, щедро залитые кленовым сиропом, они точно такие же, как в детстве — сладкие капли застыли на потрескавшейся золотистой корочке — и под тарелкой записка. "Съешь меня" говорят ей буквы, никаких смайлов или дурацких рисунков, словно это приказ, и Рей покорно усаживается на табурет и вытаскивает вилку из салфеточного кармашка рядом с тарелкой. Сервировано как в ресторане, только вот ножа нету. Ножей на кухне не видно совсем, даже подставка пустая. Острые предметы, ага, она знает, почему все они схоронены где-нибудь на дне ящика, упрятаны в чехлы, потемнели без использования. Была бы ее воля, она их вообще выбросила и ела пальцами. Но Кайло не такой, свою боль он все еще держит как можно ближе, чтобы не забывать. Столешница со времени ее побега перекрашивалась как минимум трижды. Это заметно по слоям на самой кромке — над песочным грязно-бурый, потом снова полоска светлого, янтарно-желтого, выше — черный. Много черного, разного, чуть светлее, темнее. Но дело даже не в этом, не в черном, что затопил столешницу, а в том, что вся она исцарапана, изодрана вдоль и поперек. Глубокие рытвины — нож или вилка, или гвоздь — все несут лишь одно слово в бесконечном его повторении. РЕЙРЕЙРЕЙРЕЙРЕЙ — кричат они, расцвеченные желтым изнутри, словно светятся под слоем черноты, пробились наружу. РЕЙРЕЙРЕЙРЕЙ... Это все ее буквы, ее имя, и не просто напоминание, зарубка, засечка из прошлого... Рей гладит по кромке. Взлохмачивая деревянные щепки, что так и пытаются уколоть ее, да побольнее. Сейчас это напоминает ей зов о помощи. — Ох, Кайло... — она сбежала в ту самую ночь. Стояла на крыльце и жалела, что с нею нет зажигалки и канистры с бензином. Чтобы смыть с рук кровь, а потом вылить всю эту бурую жижу на деревянные прогнившие ступеньки и зарыдать от счастья, когда этот дом развалится ко всем чертям. Вспыхнет словно спичка и сложится картонными стенками внутрь, погребая под собой очень много боли. Дом остался, все же выжил, оказавшись куда сильнее отца и его желаний. И стал клеткой уже Кайло. От еды ее сейчас вывернет, так что Рей отодвигает тарелку, спрыгивает с табурета и идет наверх. Вилка, застрявшая в ладони, буквально слившаяся с кожей в единое острое нечто, царапает по стене, взлохмачивая уродливые обои. Ничего, этот дом и без того совсем как старая беззубая змея, перелинявшая столько раз, что под горами сухих шкурок уже и настоящего тела не найти. Бумажные лохмотья выцвели, побурели, потрескались под разбухшей древесиной. Ступени проминаются под подошвой, скрипят с надрывом. Нельзя, не надо, не стоит... — они многое могут сказать. Предупредить. Вспомнить. Она помнит, как это было. Где-то на затылке до сих пор осталась крошечная вмятинка от соприкосновения с углом. Отец был недоволен. Он был в ярости. Она вопила как резаная, отсчитывая ступени ребрами, цеплялась за перила, но те не удержали бы его гнев. Ее спас Кайло.

***

— Смотри, я лечу, — она раскидывает руки как крылья, а подол платья полощет на ветру, ткань резко хлопает по бедрам, задираясь все выше, но Рей не может, совсем не хочет придерживать его. Она не человек, а птица, птицы не думают о наготе, о стыде, о грязи. Птицей быть совсем легко, и Рей ускоряет бег, перебирая ногами, несется изо всех сил, лишь раз оглядываясь на Кайло. Он стоит посреди дороги, на самой полосе, приставив к лицу ладонь козырьком. Он смотрит только на нее. — Догонишь? — Рей притормаживает одной ногой, чуть не выворачивая ее. Все тело гудит от быстрого бега, а щиколотки зудят, связанные слишком туго, чтобы не потерять ролики, но это нормально. — Эй, Кайло... — она даже не уверена, что он слышит ее, их разделяет полотно дороги, мягкое от жаркого солнца. — Если догонишь... Если... Давай! Кайло... — ветер снова толкается в нее, в этот раз мягко нажимая на спину, на плечи, рвет платье, раздувая подол колоколом и обнажая бедра. Горячий, влажный ветер на ощупь как вода, только невесомая, слишком легкая, чтобы удержать ее в ладонях. — Я вся твоя, если поймаешь, — смеется Рей. Сама не знает, зачем говорить это, ведь они и без того принадлежат друг другу. Его шрамы такие же, как и у нее. — Эй! Она видит, как он бежит. Резко, словно ныряя в раскаленную духоту. И с хохотом пытается удрать от него. Она птица, он всего лишь человек. Ему ни за что не поймать ее. Разве что она сама захочет этого.

***

— Так и где ее нашли? — она не очень любит смотреть другим людям в глаза. Особенно, если те беззащитны, уязвимы или погребены в собственных воспоминаниях. Куда проще наблюдать за ними. Исподтишка, вполглаза следить за тем, как они переминаются с ноги на ногу, вздрагивают, как каменеют их лица, как страдание скользит по всему телу, выдавая себя непроизвольной дрожью, барабанной дробью пальцев по поверхности, короткими спазмами мышц под кожей. Рей знает, как выглядит правильная боль, эта — одна из таких. — Она была на берегу озера, когда ее нашли. По пояс в воде, а волосы все черные от грязи. Будто ее тащили, — голос матери дрожит, а пальцы безостановочно перебирают прядку, выбившуюся из прически. — Она пролежала там несколько дней, и никто не заметил. Никто не пришел ей на помощь. Моя маленькая девочка, она была... она была хорошей. Держалась в стороне от проблем, даже домой возвращалась всегда вовремя. Никогда не задерживалась. Мы... Я не знаю, кто сделал это. Только настоящий монстр захотел бы обидеть ее. — А когда вы видели ее в последний раз в тот день? Утром? — Я? Да, утром. Я даже не успела с ней толком попрощаться. Моя смена начиналась в 12, так что после школы ее видел только ее брат. Он остался дома, она ушла гулять с подружками. Вот... и все. — А могу я поговорить с ним? — Рей закрывает блокнот, весь исчерканный уродливыми словами, кривыми и размазанными, выбившимися из строк, и вопросительно смотрит на миссис Дойч. — Я сомневаюсь... что он скажет вам что-нибудь. Полиция спрашивала его, они показывали портреты, был психолог... Он слишком маленький, чтобы хотя бы запомнить это. Все еще спрашивает, когда она вернется, и я... я... — Я понимаю, — ее память полна пробелов, словно изодранная паутина, растерявшая нужные нити, а что могло остаться маленькому ребенку? Образы? — Но я все же хотела бы. Можно? — она не местные копы, ей не нужны доказательства. А для статьи хватит и пары детских воспоминаний, особенно если они будут красочными. — Пожалуйста. — Окей, — мать соглашается. Не сразу. — Кевин, ты можешь спуститься? Кевин?! — Хэй... — Рей все еще понятия не имеет, как ладить с детьми. Это что-то из области невероятного. — Можно? — она протягивает открытую ладонь, выпрашивая игрушку, которую мальчик держит в руке. — Он... довольно милый. Для плюшевой игрушки, изображающей красного монстра с оскаленными зубами и правда... милый. — Твой? — Ага, — Кевин Дойч кивает, но игрушку прижимает к себе, словно больше не увидит ее никогда. — Это Бу. — Он защищает тебя? — Да. — От кого? От других детей? — Нет, он не ест детей. Только монстров. — Оу. Это здорово. А ты сам видел монстров? — краем глаза Рей замечает, как бледнеет его мать, прикрывая лицо ладонью и принимаясь вздрагивать. Но ребенок... он не замечает этого. Он вообще ничего не видит, кроме своей игрушки. Его пальцы дергают за плюшевые зубы. — Только одного, — шепчет Кевин. — Но это секрет. Мой и Бу. — Ладно, я клянусь, что буду молчать вечность. Даю слово. Где ты его видел? — Он живет в доме на озере. Там его логово. Когда я вырасту, мы пойдем туда и убьем его. И вернем Джоди. — Кевин-н-н... — его мать принимается плакать уже в полный голос, и мальчик растерянно замолкает. — Прекрати, сейчас же... Вам лучше уйти! — это относится уже к Рей, и она поднимается с кресла, пряча блокнот в сумку. Теперь все знают о домике на озере, даже маленький мальчик, не понимающий, что его сестра умерла. Что еще они знают?

***

— Хочешь секрет? — Рей опирается на Кайло локтем, лежа ничком на кровати, и лениво болтает ногой в воздухе. Он притворяется, что спит, всегда так делает, когда она слишком близко, но и уйти не может. Опасно вот так разлеживаться вдвоем, и, если узнают, им точно не поздоровится, но вот он рядом. — Эй, Кайло... — она пододвигается ближе и выворачивает шею, чтобы дотянуться до его уха. — Я там была. Возле домика. Секунда — и он больше не притворяется, сонливость, весь этот обман словно рукой сняло. — Не смей туда ходить! Слышишь? Никогда! — в его шепоте слишком много страха, еще немного, и это будет совсем никакой не шепот, а крик, а пальцы судорожно сжимаются на плече. — Но тебе можно, почему мне нельзя? — она видела, как они уходят. Оба. Первым отец, а следом и Кайло, словно на цепи, той самой, что обвилась вокруг трубы в подвале. Эта невидимая, но ее все равно можно заметить. — Я же просто... Ауч, мне больно! — она хочет отстраниться, но он не дает. Его пальцы перебираются на затылок и вдавливают в матрац. — Не ходи туда, Рей, — Кайло накрывает ее собой сверху. — Никогда не ходи. Слышишь? Ни за что не смей. Там... Там нет ничего интересного, ничего... — одним ухом Рей все еще слышит, как дрожит его голос. — Это плохое место. — Ладно, — она сдается, выбивается из сил. Ей тяжело, так больно, что под веками вспыхивают искры, стоит дернуться. — Я не буду, не пойду, слышишь? Слезь с меня! — с таким успехом можно поговорить со своим одеялом. Только что оно в рот забивается, а Кайло нет. Он все еще лежит на ней, вжимаясь всем телом в ее спину. — Не ходи туда. Не ходи с ним, даже если он прикажет, — он об отце, и его голос окончательно трескается, рассыпается острыми осколками, бери и режь руки наново. Непослушная — вот, что Кайло предлагает ей. — Но я не могу! — Не ходи... Пожалуйста. От его голоса, от жара, исходящего от тела, запаха: одежды, покрывала, ее пота, Рей ведет. Все скручивается, сливается в одно пятно. Осязаемым остается лишь нытье внизу живота. Она пообещает Кайло все, чего бы он ни попросил.

***

Они обыскали домик снизу доверху. В новостях показывали даже раскопки, и пузырящуюся под лопатами почву, такую влажную, что те застревали в грязи. Отец никогда не хранил трофеи от жертв. Это были совсем другие вещи. Молочные зубы Рей. Ее волосы — свитые кольцами прядки, сначала светлые и тонкие, затем темнее, длинные, наколотые на бархат в коробках из-под шоколада. Одежда. Туфли. Все старые, поношенные пары, которые он выбрасывал, когда она вырастала. Все они были там, выстроившиеся в кольцо. Теперь он пуст. Небольшая черная хибара видна только с одного берега, она так удачно прилепилась к деревьям на островке, что никто понятия не имел, что она вообще существовала. Что он сказал, когда позвонил в 911? Пожалуйста, кто-нибудь помогите Рей, я убил его. Кажется, так. Это было в рапорте. А потом в новостях. Бен Соло-Скайуокер, пропавший без вести более пятнадцати лет тому, оказался жив. Забил своего похитителя до смерти. Спас единственную из выживших жертв, свою приемную сестру. Мог бы стать героем, но нет. О нем быстро забыли. Рей оборачивается на хруст ветки и видит Кайло. В отличие от нее он весь сухой, наверняка добирался на лодке, не вплавь. — Я же просил тебя не приходить сюда, — он вырос еще больше, волосы спутались и потеряли цвет, став грязной копной, доходящей до плеч, шрам искривил лицо, сделав его странным, почти отталкивающим. Но это все еще Кайло. Ее Кайло. — Он же умер, — Рей слабо улыбается, обхватывая себя за плечи. — Он больше не может навредить нам. — Ты должна уйти. Сейчас, — когда-то в его голосе была мольба, отчаяние. Теперь ничего этого нет. Он совсем как отец, только моложе, и в правой руке дробовик. — Уходи, Рей. — Или что? — и в самом деле, что, застрелит ее? Задушит и утопит, как других девушек? Бросит на берегу, в грязи? — Ну давай! Она дергается первой, разворачиваясь, словно снова стоит на роликах, одна нога чуть позади, пружиня сырой кроссовкой по грязи. И тянется к двери, цепляясь за ручку изо всех сил. Рвет на себя, надеясь, что гнилые доски не сложатся над ее головой и не погребут вместе с собой. Кайло успевает. Он вминает ее в дерево, наваливаясь всем телом. Протискивает руку под подбородок и сдавливает горло. — Я сказал, не надо, — он касается носом ее щеки. Мягкое, почти нежное прикосновение для того, кто хочет сломать ей шею. Кайло трется лицом о ее волосы, успокаивая: — Ш-ш-ш. Тише, Рей. Отпусти. Отпусти ручку. Его запястье все исчеркано старыми метками. Изгой. Ублюдок. Извращенец. Монстр. — Почему ты убил их? — Рей хрипит, задыхается от вони, просачивающейся сквозь щели в двери. — Почему, Кайло... Почему-у-у... — он так давит, что она заходится кашлем, трясется сквозь слезы, выступившие на глазах. Ее голова вот-вот лопнет. — Ты бросила меня. Что мне оставалось? — отброшенное в сторону ружье шлепается на землю, а освободившейся ладонью Кайло перехватывает ее пальцы, сжатые на дверной ручке. Он дает ей выбор — или лишиться костей, или она отпустит ее. — Я знал, ты вернешься. Только так... — когда ее тело превратилось в желе, набухло сыростью после плавания, он разжимает побелевшие пальцы один за другим, а затем с легкостью подхватывает Рей за талию. — Ш-ш-ш, не надо. Я люблю тебя, Рей, помнишь? Все еще люблю. Небо над нею, обрамленное бортами лодки, раскачивается, убаюкивая. Его ладонь, устроившаяся у нее на горле, словно угли, прожигающие до самой кости.

***

— Я люблю тебя, слышишь? Люблю, — она вздыхает и тянется к нему. Барахтается в сырых простынях и на ощупь ищет лицо Кайло, чтобы поцеловать. Темнота скрадывает звуки и запахи, остается только жар и липкость их тел, превратившихся в воду. Секс должен быть другим, отвратительным, болезненным, греховным, как говорил отец, это грязь, это порок, но Рей чувствует себя совсем не так. Она прикладывает свое запястье, лишенное бинтов, к его руке, и их шрамы трутся друг о друга, в его рту полно зубов, которые она ощупывает языком, и ни один из них не шатается. Его слюна сладкая от Колы, ее тело ноет, пульсируя от чего-то нового, от ощущения принадлежности. Они подходят друг другу идеально, и от осознания этого ее словно растягивает, а затем скручивает. До боли. До наслаждения. — Мне нужно твое имя, — задыхается Рей. — Пожалуйста, — среди нескольких десятков слов должно быть хоть одно правильное, заслуженное. Метка, которую она хочет получить. — Кайло... — она изворачивается в его руках и шарит по поверхности тумбочки, ощупывая предметы. Острое, ей нужно что-то острое. — Вот... — она ломает сережку, и тонкая полосочка металла хрустит в пальцах. Надвое, каждому по предмету, каждому по слову. Она пишет первая, под его левой ключицей, загоняя обломок стержня так глубоко, как может. Не отрываясь, чтобы не потеряться, и под пальцами липко, мокро, а на вкус солено. Три буквы в качестве наказания. Рей. А затем подставляет спину и зажимает рот ладонью. Это будет не больно. Но правильно. Она заслужила его на всю оставшуюся жизнь. — Рей? — дверь хлопает, раскрываясь настежь, и из проема хлещет свет, словно вода при потопе. — Рей?! Ты... — отец в бешенстве. — Что ты с ней сделал?! Ах ты неблагодарный гаденыш, маленький ублюдок! Слезь с нее, она моя...! В голосе отца нет ничего человеческого, это словно вой смертельно раненого животного. Он кидается на Кайло, стаскивает с нее, молотя протезом, пиная ногами, и когда тот затихает в углу, его рука хватает ее за волосы и волочит по полу вниз. Растрескавшиеся доски еще сильнее проходятся по свежим буквам на спине, раздирая их и оставляя бурый, смазанный след. Под ее пальцами трещат перила — Рей цепляется за них из последних сил. Она знает, куда он тащит ее.

***

— Я знаю, ты не спишь, — голос Кайло кажется одновременно далеким, пробившимся сквозь непроницаемую пелену, и близким, процарапывающим свой путь по кромке уха. — Можешь не притворяться. Она открывает глаза, и это ее старая комната. Оставшаяся прежней — выцветшая желтизна, словно песок, обоев, совсем прозрачные белые занавески на окнах, украшенные засушенными цветами. Сдвинутая набок кровать, темное пятно в углу. Но это больше не ее дом, не ее убежище, от пола и до потолка оно заполнено острыми предметами. Ножи, вилки, иглы, бритвенные лезвия — все это гнездится на стенах, прилепленное скотчем, из изодранных обоев торчат булавки острием наружу, словно дом ощетинился, обнажил свои зубы, выставил когти, встречая своего врага. Даже половицы под ее телом, улегшимся в центре, щедро усыпаны поблескивающим стеклом. Острое, здесь все такое острое. — Я думал, это меня сдержит, — он следит за ее взглядом и пожимает плечами, слабо улыбаясь. — Пока ты не вернешься. Я думал... Я надеялся, что не стану таким, как он. Но... видимо, это наследственное, и от него нельзя убежать, или вылечиться, или перестать думать. Видишь? Его руки под подтянутыми манжетами полны свежих букв. Бесконечные РЕЙРЕЙРЕЙРЕЙРЕЙ сворачиваются в кольца, опоясывая запястья, поднимаются к локтю и выше. Их так много, и они такие яркие, что под ними больше ничего нету. Все остальное растворилось, ушло. Он не ублюдок, не монстр, не урод. — Можешь взять любой из них, — Кайло кивает на ножи, зависшие в пустоте, заточенные до блеска, умоляющие дотронуться до них как можно скорее. — Я не буду сопротивляться, — он усаживается на край кровати и оттягивает ворот рубашки, выставляя напоказ белые, испещренные буквами ключицы. — Ну же, Рей. — Я знаю, — Рей загребает осколки в ладонь и стискивает их, чувствуя, как они впиваются в мякоть, приветствуя ее старой доброй болью, такой сладкой, что она шипит сквозь зубы. Перекатывается на колени, а затем встает. Стекло хрустит под ногами, ссыпается с подола c легким перезвоном. Она вытирает пальцы о платье и смеется, захлебываясь, и все расплывается перед глазами, превращаясь в месиво острых граней. Стены сжимаются, наваливаются на нее, и земля уходит из-под ног. — Почему мы не такие, как они? Почему не можем быть нормальными, самыми обычными? Мы... — Рей всхлипывает, выдирая из липкого плена нож, и сжимает ручку. — Мы монстры? Он качает головой, любуется ею и протягивает руки, обнимая за талию и прижимая к себе. — Я люблю тебя, Рей. Это единственное, что важно, — Кайло запрокидывает горло, открывая изгиб кадыка. Под прижавшимся к коже лезвием жилка бьется сильнее, но он спокоен, даже счастлив, улыбаясь. — А теперь пометь меня в последний раз.