250 shades of black and white

У Бена-мать-его-Соло все есть, все-все-все, что захочется, он же мажор. Сын богатеев, сам родился с такой серебряной ложечкой в жопе, которую поверх платиной покрыли, чтобы все знали — он не какой-то там обычный человек. Нет, он Бен-мать-его-Соло. Лучшие тачки, собственный водитель, если вдруг приспичило прогуляться в булочную на углу за свежими круассанами, пентхаус... Да это целый хауз-з-з, как любит повторять Рей, нарочито громко растягивая последний звук, три в одном этажа, скупленные и перестроенные так, чтобы стены были снаружи, а внутри пустота и стекло. Стеклянные полы, стеклянные стены, как в аквариуме, даже халат ей прикупил шелковый, черный, а по спине и рукавам кимоно разноцветные нисикигои скалят мелкие зубки, шевеля пятнистыми спинками при каждом движении. — Тебе идет, — он затягивает пояс на ее талии, расправляя концы, и вертит словно новую игрушку в руках, не в силах отпустить. — Его носила японская принцесса. Она была такая красивая, что о ней слагали легенды, и сам император был зачарован ее внешностью. Его пальцы ловко поправляют ворот, слегка растягивая его над золотистыми ключицами. Под такой халат ничего другое не наденешь, да и зачем — им можно трижды обернуться и укрыться, а прикосновение шелковой ткани к обнаженному телу нежнее воды. — И ей до того завидовали, что даже объявили лисицей, обернувшейся в человека только для того, чтобы съесть императорское сердце, — шелк мягкий, а его голос и того мягче. Низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой. Будто сказочку рассказать собрался. Милую такую сказочку на ночь, только все его рассказы заканчиваются одинаково. — Так что однажды другие наложницы подкараулили ее, когда принцесса купалась в лунном саду в самую полночь, и утопили. Видишь эти следы? — Бен берет ее ладонь, целует костяшки и тянет на себя, устраивая пальцы на плече, у самой жилки, тяжело бьющейся под белой кожей, а сам гладит и гладит по краю рукава, где среди узора прячутся длинные прорехи, оставшиеся вскрытыми, словно края раны. — Они так усердно топили ее, не зная, что принцесса умеет плавать, что изорвали весь ее наряд. Его палец так и ходит в дырке, делая ее еще больше, вытаскивая шелковые обрывки нитей, напоминая Рей их первую ночь. Он просто любит портить вещи. В этом весь смысл, говорит Бен. Так они становятся не такими обычными, так и ты, малышка, приобретаешь себя. Была бы она нормальной, как все другие девушки, черта с два бы он ее заметил. А так вытащил из мусорки, помыл, приодел, посадил в свой аквариум и ждет, когда она наконец переродится. Совсем как на той гравюре Кобаяси, что висит под стеклянной крышкой в спальне над его кроватью, с девятью стадиями разложения. И принцессино кимоно, его новый подарок, это не просто одежда — мерцающие складки, ниспадающие к ногам, облизывающие кожу своей прохладой, и расшитые вручную оскаленные карпы — а кокон. Тугой и гладкий, прочнее не найти, стянул ей ноги в коленях, захоти Рей сбежать, не выйдет. — Они не подумали и о том, что император до того любил ее, что сам готов был свое сердце из груди достать и принести на шелковой подушке, поэтому он очень разозлился, когда узнал о смерти своей любимой. И убил всех до единой. И наложниц, и их служанок, и стражей, что должны были охранять его принцессу, но в ту ночь крепко спали под маковым отваром. Согнал в нефритовый павильон и поджег его. Они кричали, умоляли о пощаде, а он плакал, сжимая в объятиях мертвую возлюбленную. Вот так, — и Бен мягко прижимает ее к груди, покачиваясь под слышную только ему мелодию, убаюкивая и целуя Рей в волосы. Как безумный шепчет что-то непонятное, на языке, которого она до этого ни разу не слышала. — Я буду беречь тебя, слышишь? И никому не отдам, моя принцесса, — и от этой нежности тонкие иголки по коже бегут, вслед за его жарким дыханием. А поцелуи в шею, обнажившуюся под распахнувшимся, совсем ослабленным воротом, хуже ядовитых клыков змеи. От них противоядия не существует, разве что только бежать, да ноги спеленало, ступни свело, и она вместе с ним раскачивается. Закрыв глаза и подставив горло под мягкие влажные укусы, вся оцепенела и боится вздохнуть. Он весь такой. Под сказками прячет правду, под ласковыми словами — боль, шелком оборачивает раны, языком своим зализывает старые побелевшие полоски на коже. — Пойдем, — наконец отрывается от нее Бен и с сожалением вздыхает, словно это она виновата, что ему нужно работать. Он свалит, а она так и останется тут, маленькая шелковая рыбка, потерявшаяся в стеклянных стенках своего аквариума. — Я покормлю тебя перед уходом. Осторожно, малышка, не спеши. Она же с ладони есть будет. И пальцы старательно оближет, как всегда.

***

В первое время она еще думала, что может все исправить. Или сбежать на худой конец. А что ей, такая тощая была, что могла в любую дыру вся влезть, под кожей ребра проступали, а одежда мешком болталась. Так что верила, что выскользнет через приоткрытую дверь и все, прощай мечта о сладкой и сытной жизни. Или надоест ему, а Бен и сам ее выгонит, когда поймет, что она не только бездомная голодранка. Даже фамилии нету нормальной, не то что своего угла. Не выгнал. Запер в стеклянном доме, посадил под замки, даже окна небьющиеся. Рей сама их не трогала, он бил. Много бил, пока на кулаках кровь не проступала, а кожа в лохмотья не превращалась. Стеклу хоть бы хны. Бену тоже. Он не боится боли. Он не боится ничего, только ночи. И за порог и шагу сделать не дал. Домашняя она у него зверушка — ни солнечного света, ни свежего ветра, ни зеленой травы под босыми ногами. Все это теперь под замком, причем в буквальном смысле — чтобы выбраться, надо ладонь приложить к сканеру. А иначе хоть головой бейся, стальная дверь, больше подходящая для бункера, чем квартиры на крыше, и не такое выдержит. — Бен? — она рывком поднимается на локтях и скользит по покрывалу вниз, на пол, позабыв про свои расшитые домашние туфельки — еще одна прихоть, чтобы ее драгоценным ступням ничего не угрожало. Будто кто-то может войти внутрь, разбросать по паркету острые осколки, чтобы проверить, красная у нее кровь, или она все же рыба за стеклом. — Это ты? — и выглядывает она из-за прозрачного угла настороженно. С опаской — слишком уж поздно, ночь совсем близко, а значит, ей тоже надо быть готовой. — Привет, малышка. Не он, не Бен. У Бена глаза мягкие, теплые, и голос тихий, почти шепчет, вызывая мурашки по спине, а этот стоит и ухмыляется, скрестив руки на груди. И рукава смятые, грязные, рваные — рубашку можно сразу выбросить. — Рен. — Ага, — он прищуривается и внезапно подмигивает, словно они заговорщики, втянутые в свою особенную игру. — Скучала? Во что это он тебя обрядил, а? — может, кимоно было принцессы, да хоть самой богини, только вот Рен не любит всех этих заморочек с превращениями. Он много чего не любит. — Сними его. — Сейчас? — под шелком ничего нет, Бен позаботился, чтобы в ее гардеробе больше не нашлось других тряпок, таких, от которых разит современностью и безвкусицей. Ему же не нужна была нормальная девушка, ему вообще никто не был нужен. До поры до времени. — Сейчас. Будет жалко рвать его, так что сама сними. У него лицо что белый мел, а глаза цепкие, черные, так и норовят пригвоздить ее к полу. Приколотить, и чтобы больше никуда не сбежала, а черный шелк так и норовит сбежать под пальцами, оседает под босые ноги пышным холодным облаком. Оставляя ее самой собой, без коконов, без защиты — вот она, настоящая. Нагая, вздрагивающая от его напряженных, сиплых вздохов. — Хочешь, поиграем? — это не Бен. И что для одного царапина — хуже смерти, настоящий кошмар, то второму в удовольствие. — Если хорошо спрячешься, то я тебя отпущу. И дверь отопру. Ну? — Я... Но он же... — Бен убьет его. Вытравит из себя таблетками, руки себе палец за пальцем откромсает или отгрызет, чтобы только не дать ему вытворять, что захочется. Выпустить ее на волю? Просто так?! — Чем дольше стоишь, тем раньше найду. Так неинтересно, — Рен морщит нос, и по щеке бугрится белая полоска старого шрама, уродуя лицо. — Десять, — выдыхает он сквозь зубы и щурится, только что не облизываясь на ее обнаженное тело. — Девять... Она бросается бежать, несется наперегонки со стеклянной тенью справа, искаженной, разодранной светом. Поднимается все выше, шлепая босыми ступнями по прозрачным ступеням, ведущим на верхний уровень, жалея, что так и не одела домашние туфли — они скрывали все звуки, весь шум. Где тут прятаться, это же не дом, аквариум. Пустота и прочные стенки, выдающие ее с головой, слишком уж много воздуха для одной несчастной рыбки. — Рэ-э-э-эй! — он идет следом, тяжело переставляя ноги. Протягивая звуки ее имени нарочито нежно, словно соскучился. Будто Бен, только фальши в голосе больше, ядовито-сладкой, до одури. — Я знаю, ты тут. Я слышу тебя, — и по стеклу постукивает, как слепой. — Прячься, Рей. Прячься, пока можешь... Его силуэт мелькает за стеклом, раздувшийся и темный, и она крадется как можно тише, пригнувшись к полу, даже радуясь, что без одежды — уже раз двадцать бы поскользнулась, свалилась в своем кимоно, а так еще на ногах. Еще живая, свободная. — Вот ты где! — Рен догоняет ее на второй лестнице и раскрывает руки, словно сети, надвигаясь на Рей слишком уж быстро для игры. — Не убежишь... А она и не бежит, скатывается по ступенькам, больно обдирая коленки и локти. Стонет у подножия, а все тело заходится свежей болью, и все равно поднимается на ноги. И бежит. Бен принес ее на руках словно принцессу, а теперь — оцарапанное плечо кровит, рассыпая капли на прозрачный пол — какая с нее принцесса? Волосы спутались, сама вся липкая, мокрая от пота. Жалкая рыбешка, задохнувшаяся в трех шагах от свободы. — Поймал! — он хватает ее у самой входной двери. Ловит за руку и сдавливает с такой силой, что кости в запястье хрустят, и валит на пол. Волочит по нему, оттаскивая назад. Как можно дальше от двери, открытой, зияющей чернотой, за которой ничего этого больше нет. Там свобода, а тут стекло под грудью, впечаталось в ребра, а Рен еще сильнее сверху наваливается. Чтобы дернуться не смогла. Перехватывает руки, заламывая их за спиной, выше и выше, пока у нее сил вырываться не остается, разве что выть от боли. — Тише, тише, Рей, — что ему ее жалкие попытки, он одной ладонью оба ее запястья с легкостью удержит, а другой сгребает шелковую ткань и заталкивает в рот, больше и больше, пока не затихает последний стон. — Мы же не хотим, чтобы он услышал. Совсем не хотим. У меня тоже... тоже есть сказка, ты только не дергайся, слышишь? Он шуршит одеждой, кое-как стаскивая с себя брюки, приподнимаясь на коленях, а затем снова впечатывая Рей в пол, только теперь он тоже горячий, влажный. Кожа к коже, и давит всем весом, требовательно, жадно, раздвигая коленом ее ватные ноги. Втискивается насухо, пока она трепыхается, вздрагивает под ним из последних сил, и сжимает запястья, следуя своему ритму. — Он думал, что она не человек. Божество, лиса, что жрет сердца влюбленных, — его голос рассыпается жаром на плечи, перемежаясь короткими резкими рывками, — а она... взяла да умерла... Назло ему. Назло всем. Только оболочка... осталась, — Рен стонет и задыхается, мешает боль вместе с чем-то вязким, тягучим, заполнившим тело до краев, словно вода сосуд, наваливаясь снова и снова, и заламывает руки до хруста. — Ну не пропадать же зря... — его толчки потрошат ее изнутри, скручивая все мышцы шелковыми нитками. — Красивая... она долго была красивая... как и ты. Он оплетает ее руками и ногами и вздрагивает в последний раз, обмякает, жарко выдыхая ее имя в изгиб шеи. Пропадает совсем — не Бен, не Рен, и ресницы дрожат над закатившимися за веки белками. Ничто. Стекло, навалившееся на нее сверху, снизу, со всех сторон. Смотри, сколько влезет. Все равно наружу хода нет.