250 shades of black and white

Холода пришли как-то совсем внезапно. Не успели слуги смести золотые ковры листьев с дорожек, подготовить землю к отдыху, как внезапно ночью ударил мороз. Да такой сильный, что все окна затянуло белым узором, и сухие стебли под ними тонко зашуршали на ветру. Неустанно заскреблись они внутрь, точно невидимые гости, да так настырно, что старая Бреха то и дело бормотала под нос что-то про злых духов и знаки защитные вычерчивала перед собой, надеясь на верное свое колдовство. Лею же, сонную, одетую в одну тонкую сорочку, меланхолично расчесывавшую поутру косы, никакие сказки не согнали бы с любимого места — из окна ее светлицы был виден весь внутренний двор как на ладони. И мелкие фигурки слуг суматошно кидались с одного угла в другой, словно не знали, за что первым делом браться, что спасать. Старые отцовские ладьи, вытащенные для последнего осмотра, тоже покрылись серебром. Гладкие, выбеленные, выставленные на пригорке, они спросонья напоминали Лее лебедей. Только вот она прекрасно помнила бурые пятна, въевшиеся в дерево намертво за десятки кровавых походов, своими глазами видела зазубрины, оставшиеся от ударов — их отец не велел убирать. Говорил, они не хуже защитных знаков Брехи, а может, и лучше, раз боги всегда были с ним в каждой схватке. Непобедимым выходил отец из любого боя. Словно грудь его невидимая кольчуга опутала, укрыла от вражеского меча и колдовства. Впрочем, время его щадило куда меньше. Былое золото волос, темное, налитое, кудрявое, выцвело и потускнело. Бреха говорила, это все разом случилось: и шрамы, и культя, и седина, только вот Лее не верилось. Не помнила она железных пальцев, скользящих по ее щеке нежной лаской — они всегда горячими были. Отец любил ее. Так любил, что замуж отдавать не захотел. На морозном стекле вывела она свое имя, ощетинившееся множеством черточек, — все они должны были отпугнуть злых духов — и горестно вздохнула. Ну вот и чем она была нехороша? Бреха говорила, лицом Лея пошла в мать, а то и красивее была, у той всегда вид был печальный, а дочери ее кручиниться было не о чем. Золота и мехов полна светлица, уборы, вышитые речным жемчугом, могла бы носить какая-нибудь королевна. Грамоте опять же обучена, да и древнему колдовству обучили, и не основам, как Люка, которому путь был в воины, а самым опасным знаниям. Из мертвых поднять можно было кого при желании, да спросить обо всем на свете. Жаль только, отцу руку бы она все равно не вернула, а до шрамов своих он ее не допустил. Отмахнулся как от малого дитяти и покачал головой — и какой-то недобрый взгляд его стал, совсем не родной. Словно чужой человек на мгновение перед Леей оказался. Вот так с тех пор она его и сторониться начала. И глаза теперь отводила к земле, прятала за вуалью, как положено девице на выданье. Отец, конечно, и слова не сказал, а вот Люк заметил. Он всегда обо всем первым догадывался, словно мысли чужие читать умел. Лея перед ним всегда что раскрытая книга была, не могло быть у нее от брата кровного, рожденного в тот же момент, никаких секретов. В одной колыбельке спали, одни песни слушали, одним молоком их губы помазало. В детстве все равно что в воду она гляделась — руку поднимет, и Люк так же, и даже не кривляется, глаза большие, синие, заблудиться можно. Опустит — и он снова за нею повторит. По пяткам бродил, подолы у платьев все пообрывал, за что потом от Брехи досталось. А тут сплоховал Люк. Глянул на нее и ничего не понял. Что она не так сделала, чем отца обидела? К нему метнулся, а вернулся уже чернее ночи. — Прости, Лея, — выдохнул он и взял ее за руки, сжал, что было силы, к ним приник, забирая ласку. — Не плясать мне с тобой над кострами летом, — острее игл был его взгляд. Не носить ее поутру на руках, не катать по холодной траве, усыпанной каплями росы, не вплетать белые, хрупкие цветки лилий в волосы, чтобы больше похожа она стала на русалку. Не сбегать от нее, пока Лея щекочет его, щиплет больно, словно несносный дух, и смехом звонким заливается, зная его секрет. Не боялся Люк меча, чар, дурных слов, а вот щекотки... Не целовать его в жаркий полудень, когда под лучами солнца его волосы золотом расплавленным под пальцами текут, а спящее лицо безмятежно. Не скакать наперегонки по отцовским угодьям, до самого края, где садится солнце. И в сизых сумерках не прятаться в тени дуба, прильнув к его груди, точно она не сестра его, а нареченная невеста. — Что? — так и осела она там, пышной волной платье под ноги ему застелилось. — Куда ты? — В поход, — опустился Люк на колени. Не успел он словить ее за руки снова и к себе прижать, поползла Лея назад, понимая, что проще пальцы себе отрубить, чем отпустить его. Да еще в поход. Не ходил Люк с отцом в набеги, хранил дом его, сторожил богатства, дочь единственную берег как зеницу ока. Кто с нею осень коротать будет? Не вышла она провожать его. Назло отцу, что мрачнее обычного выглядел, точно не человеком Лея была, а бестелесным духом. Всю ночь не спала, на подушках ворочаясь. И плакала, и у матери совета просила, будто та стала бы слушать — недоброй смерть ее была, не пришла Падме вместе с другими хранителями к осеннему порогу за своей едой. А под утро, когда стащили в мостков первую ладью, и та поползла по склону, подталкиваемая десятками рук, замерла Лея у окна своего. Надеялась она, что он обернется, хоть вскользь, отдав ей хоть немного синевы взаймы, на долгое лето и осень. Не повернулся Люк, замер в седле рядом с отцом, и солнце затопило его, разлилось на плечи, укрытые черным плащом. Поцеловало вместо нее.

***

— Ну и что ты сидишь? — вернувшаяся Бреха принесла с собой меховую накидку и укутала Лею. — Замерзнешь так насмерть, застрянешь между одним миром и другим, а дорогу назад никто не покажет. — А мне все равно, — не сводила Лея глаз с серебристой ладьи. Где сестры ее сейчас? В море? Или тащут их волоком по болоту замерзшему, надеясь, что к концу седмицы уже дома все будут, в тепле? А может, на дне покоятся, выщербленные, разбитые, все бурые от крови? — Это сейчас все равно, — не любила ее кормилица, когда Лея тосковала, нарочно грубо с нею говорила, хоть и запретили это под страхом смерти — не годится простой ведунье дочери князя перечить, — а к вечеру что с тобой станется? Почернеешь вся, сморщишься, что яблоко печеное, замуж никто не возьмет. — И так никто не возьмет, отец не позволит. Зачем я ему? — Лея дернула за наполовину заплетенную косу, и та заструилась сквозь пальцы, рассыпавшись. — Не любит он меня, смотреть на меня не хочет. Люка с собой забрал, только бы меня наказать. А я бы... — и она ухватилась за волосы крепче, жалея, что оторвать их не сможет. — Сбежала уже. Побледнела вся Бреха, глаза круглые, и рот руками закрыла, чтобы не услышал никто запретных слов на древнем языке. — Но куда мне одной бежать, — Лея нахмурилась и откинула меховое полотно, ластящееся к щеке, точно живое. Не хотела она никаких ласок, ни от людей, ни от мертвых шкур. — Да еще мороз этот. Словно все боги на нас прогневались. Мало мы им подношений у камней оставили? Мало песен спели? Почему тогда Люк еще не со мной?! — она и не заметила, как на ноги подскочила. Лицо жаром полыхнуло, а по сердцу точно ножом провели — видела Лея след по воздуху, распавшийся надвое, один ее, а второй побледневший совсем, выцветший. — Где он?! — Лея... — зашептала Бреха слова на незнакомом языке, и тотчас отозвались они внутри. Стянули боль, смирили гнев, набросили пелену оцепенения. Сильное это было колдовство, только Лею ни одни чары толком взять не могли, и под паутиной тлела свирепость, знакомая всем из их рода. Не сейчас, позже все вернется, и к ночи точно почернеет, опухнет лицо ее от горьких слез. Шагу ступить не сможет — вывернет все тело наизнанку. Пошатнулась она и снова к окну приникла, разглядывая мутные очертания лодок. И тут — точно боги вняли ее мольбам — откуда-то снаружи донесся тихий утробный вой, плетью морозной стегнул по спине, заставив вздрогнуть и очнуться. — Едут, — Лея коснулась своих волос. Спутались, потускнели, как она такой покажется Люку на глаза? Что он скажет, что сестру его подменили, а вместо нее русалка из болот. — Они едут, ну что же ты стоишь... — гнев ее потух, пропал, и вместо него поднялась откуда-то изнутри болезненная радость, словно соединились воедино оборванные концы нити, словно по жилам потекла новая кровь. — Бреха, милая, — и Лея закружилась по светлице, перебирая уборы. Белый, нужен тот, что светлее морозной паутинки на окнах, он так нравится Люку, — ступай. Вели растопить печи, готовить блюда, мой бра... отец возвращается, — поправилась она и ухватилась за гребень. С этими колтунами и за час не совладать. Впрочем, ладьи тоже не по воздуху плывут, да и люди небось уставшие. Управится она к появлению Люка, а мороз румянец вернет, и нипочем он не догадается, что все это время провела Лея в тоске. Не видела она лица Брехи, даже не глянула — мысли все были о другом: как разорваться и одну половину оставить у окна, чтобы следила ее тень за всадниками у главных ворот. Совсем не видела, и зря.

***

Не была бы она дочкой князя, а простой девушкой — выскочила на мороз босою. Бросилась бы брату на шею и повисла так до ночи, а то и до следующего утра, и пусть что хочет делает. А остальные хоть все глаза себе проглядят, да языки отсушат сплетнями. Но нет, не могла она поступить так, опозорило бы это отца. Вот и спускалась Лея по мерзлой тропке чинно, придерживая одной рукою подол платья, а другой — меховую накидку у горла. Все слуги уже у ворот столпились, встречая хозяина, и тяжелое дерево дрогнуло, заскрипело. Распахнулись ворота. Один всадник сидел на черном жеребце, закутанный в черный плащ. Железной рукой крепко держал он поводья, и летел ввысь клочьями пар от его дыхания. Один. — Отец... — осеклась Лея. Глянула она ему за спину, там под узду вели своих лошадей другие воины, никто из них не мог пересечь порог усадьбы верхом, только Люку дозволялось это. Но его нигде не было видно. — Я... — позабыла она слова приветствия и о поклоне. — Ты... — не узнавала она его совсем сейчас: побелели от холода старые шрамы, слиплись сосульками волосы, только янтарные глаза горели страшным огнем на изможденном лице. — Где Люк? Не было среди голов золотоволосой. Ни одни глаза не осмелились глянуть на нее, но и там не увидела они синевы небесной, только черноту. — Что с ним... отец? Не ответил он ей, и оттого стало еще хуже. Изнутри снова поднялась волна болезненной тоски от разделения целого, и Лея обернулась по сторонам. Бреха стояла поодаль — среди воинов, вернувшихся из похода, был и ее родной сын. Обнимала она его, а сама тряслась словно в лихорадке, и лицо все блестело от слез. Счастливые они были или горькие? — Отец! — негоже ей было повышать на него голос, но не сдержалась Лея. Шаг сделала и другой, а потом и щит увидала, что четверо несли на плечах. Золотую голову, разбитую, бурую, и окровавленный обрубок руки, не укрытый тяжелым плащом. Из тысячи других узнала бы она эту ткань, иссеченную, припорошенную морозным узором — сама вышивала защитные знаки. Заохали слуги, застонали и зарыдали женщины в толпе, единственный сын князя мертв. Красивый, добрый, молодой совсем — кому теперь все достанется после смерти Энакина? Не женщине же править, значит, новая война начнется. А Лее не до мыслей было — внутри снова свернулась боль змейкой, вогнала ядовитые клыки в самое сердце, что дыхание пропало. — Люк... — хотела она броситься к брату, но ноги подкосились. Свалилась она кулем прямо отцовскому жеребцу под ноги, и тот захрапел, затанцевал, на дыбы поднялся. Не помнила Лея, как несли ее в дом обратно, что мертвую. Отец это был, руки его — одна что лед, другая как угли, обнимал ее, укачивал, словно маленькую. Молчал он, только глаза горели — голодные, янтарные, налившиеся силой. А затем все стихло. — Готовь саван, Бреха. Лучшее платье ее и убор, — слышала она голос его в темноте, он то стихал, то колотился в виски надсадным громом. — Пусть никто не скажет, что обычаи наш род не чтит, — сдавленный вздох был что вопль неупокоенного духа, — и чтобы все молчали. А станет кто что говорит, я им языки повырезаю. Понятно тебе? А платье-то мне зачем, хотела вымолвить Лея, но не смогла. Насела на нее темнота, укрыла пеленой удушливой, отобрала силу у тела, хуже злого колдовства. Неужто... вместе с Люком ее похоронят? Половина ее страшилась этого — нет хуже смерти, чем заживо гнить, — только это ж Люк был, любимый брат ее. Тот, что отгонял дурные сны у постели, что носил на руках словно невесту свою. У купцов в первую очередь не новый лук или кинжал острый смотрел, а ей горсти жемчужных горошин, янтарные нити, резные кольца из священной рябины. Он любил ее больше жизни, а она свою взамен отдать побоится? — Спи, Лея, — виска ее коснулось что-то холодное. Железные пальцы погладили нежно, а следом мокрая капля заскользила, прячась в волосах. — Потерпи еще немного, — был голос отца словно чужим совсем, давно он уже не говорил с нею так ласково. — Скоро все закончится. Что закончится, хотела спросить она, шевельнуться, сбежать, но магия старшего из рода была сильнее. Еще больше навалилась на нее сонливость. Не услышала Лея, как зашуршала ткань подвенечного ее наряда, как тяжело легли на шею нити жемчужные, греясь от тепла ее кожи. Спала она зачарованным сном.

***

Пощадить ее хотел отец, и очнулась она нескоро. На закате, когда верхушки деревьев огненный свет облепил, а внизу густые тени собрались. Запах вился у ноздрей сладковатый, гнилой, и, повернув голову, встретилась взглядом Лея с Люком. Лежал он рядом на досках, вытянувшись. Нарядили его в золотом шитую одежду, знаками защитными укрыли лицо, но спасло это его — под бельмами спряталась синева, а кожа вся потемнела, набухла. Был он словно не человек, а кусок гнилого мяса. Только рот его по-прежнему был открыт беззащитно, словно вдохнул перед смертью, а выдохнуть не успел. Темные от крови волосы облепили лоб, пальцы в кулаки сжались — что с ним сталось? Села Лея на досках, и заскрипели они тонко, растревожив лесную тишину. Высокую им с Люком выстроили темницу — ни один зверь в такую не заберется, ни одна птица в окошко не влетит. Чтобы кости никто не потревожил, но ее, в отличие от Люка, шкурами теплыми укрыли, соболиными. А в углу кто-то плошки оставил и сосуды с питьем. Холодно было в домике, но сошла вялость, голод вместо нее появился, да такой, что подползла Лея к подношениям и принялась рот набивать высохшими крошками. Запила жадно, стряхнув капли с подбородка, а затем замерла. Почудилось ей, что позади нее что-то шевелится. Люк спал, как и прежде, это все тени вечерние — добрались они и досюда, заползли в углы, заскреблись там, голодные до свежей души, оставленной им на милость. Двенадцать солнц и лун ей томиться тут, а затем вернется она к порогу, чтобы стать духом-хранителем рода, если закончен путь ее, а иначе скитаться будет нечистью до скончания веков, наполнится тьмой и злобой вековой. — Кыш! — прикрикнула на них Лея, словно живые они были, и только потом застряслась вся. Не от холода, хоть пар шел изо рта, а от осознания, что не спит Люк. Мертв он. Истлеет прах его, просыплется сквозь дощатый пол темницы, новой травой прорастет, но не увидит она больше его улыбки. Не услышит голоса. Не обнимет, как прежде. — Прости меня, прости, что отпустила тебя... — зашептала Лея. Легла с ним рядом, уткнулась лицом в царапучую ткань, и от сладкой гнили в горле запершило. Но выдержала она, руками обвила его и зашептала слова старые, сильные, те, что мертвого из могилы поднять смогут. Не заберут его тени, пока она рядом. А ночью он зашевелился и обнял ее в ответ. И спала она спокойно.

***

Солнце и луна больше не показывались над лесом, птицы смолкли и время остановилось, а затем пошло вспять. Видела Лея во сне, как наливаются солнечным золотом кудри, как светлеет лицо Люка, как улыбается он, чуть вздыхая. С пальцев сошла гниль, жаль только, тепло больше так и не вернулось — был он все еще между миром живых и мертвых. Но не успела она насмотреться на него, разбудить поцелуем, позвать по имени трижды — и тогда был бы он только ее навеки — ее собственное тело лишилось последних сил. Ни еды, ни воды не осталось в домике на осмоленных столбах, а спускаться вниз Лея не захотела. Знала, что обратно уже не заберется, крыльев же у нее нет. Затрещали доски, когда наверх кто-то поднялся. Лицом незнакомый, но был с собой у него кинжал точь-в-точь как у Люка когда-то. Нитью красной опутанный. Растирал спаситель ей онемевшие руки и ступни, поил водой с ладони, кутал в меха, а затем увез с собой, и темень лесная расступилась перед ним. Показались вдали очертания дома ее родного. Прошло с тех пор двенадцать солнц и лун.

***

— Вот она... — встречать ее у ворот вышли все слуги, и глядела на них Лея, не узнавая. Точно сотню лет она проспала. Вон Бреха в новом, зимнем платье, убор красными каменьями украшен. Вон дети любопытные, щеки красные от мороза, вон старый Оби-Ван, седой, а лицо словно из камня высеченное, бесстрастное. Вот отец ее — в новом наряде, весь в белом, и плащ по земле стелется, со снегом слившись, а в волосах корона. Точно на свадьбу собрался. — А вот и ты, — улыбнулся он ей, только не так, как раньше. Весь изменился он, помолодел будто. — Мы ждали тебя, Лея. Идем уже, душа моя, — и руку протянул, как невесте своей. Замерла она вся, глянув в его золотые глаза, налитые огнем, счастливые. Вот значит как. Похоронил ее как дочь, а теперь привечает по-новому. Не захотел другой жены, из рода знатного или простого, делиться богатствами и землями своими не сподручно ему. И слова же ему никто не сказал — вон Бреха, как молчала, так и сейчас в новом уборе стоит, глаза опустив. — Не пойду, — не смогла она крикнуть, не смогла и зашептать, горло ее слезы выели, жажда высушила, только услышал он все. Понял. Блеснули глаза яростно, и по разуму словно плетью хлестнуло. Не противься отцу своему, мужу своему, старшему из рода Скайуокеров. Не думай даже — был это ее собственный голос, смирившийся, обреченный. Был бы тут Люк, так спас ее, увез хоть обратно, в избушку на курьих лапах, и жили бы они там вдвоем, но нет. Не успела она оживить его. Пальцы ее сами легли в обжигающую холодом железную ладонь. И повел ее отец за собой, трижды кругом двора, замыкая следы по древнему обычаю. Под ноги ей рябиновые ягоды сыпались, и оставались за Леей алые полосы, а подол истрепанного, грязного платья намок, побурел от сока. И не подумал никто заплакать или возразить князю, чтили обычай, что был древнее осенних камней. Касались Леиных рук и плеч, вслед ей добрые напутствия желали. Замкнулся третий круг у ворот, сквозь которые Лею привез незнакомый всадник, и там отец остановился и поднял лицо ее пальцами, чтобы поцеловать. И не в щеку, а в губы. Холодными и колючими были его губы, яростным и напористым поцелуй, а глаза пуще прежнего засияли. Поняла она, почему таким был он с нею раньше, приходилось прятать огонь под равнодушием. — Вот так, — улыбнулся ей отец. — Теперь ты моя, Лея. Моя... отозвались высохшие листья на деревьях, что, как и Люк, не смогли спуститься на землю и превратиться в новую траву по весне. Моя — стиснули запястье ее железные пальцы. И даже солнце показалось из дымки, отдавая свое благословение. Куда бежать ей теперь было? Покорно склонила голову Лея и стиснула зубы, пряча навернувшиеся на глаза слезы. Она любила своего отца.

***

Они обрядили ее в новое платье, краше прежнего, завесили виски кольцами, не жемчуга, искрящиеся словно вода зеленые камни обвили шею. Волосы вымыли, расчесали, оставив стелиться по плечам в знак того, что невеста невинна. А Лея горестно молчала, глядя на отражение — помнила она запах травы, сладкие поцелуи Люка, но жалела теперь, что дальше ничего и не было. Не принадлежала она ему целиком, не был он и ее. Спал он теперь в своем новом доме над землей, и никто не смог бы разбудить его. — Негоже грустить в день своей свадьбы, Лея, — принесла с собой Бреха не только улыбку, но и сладкое вино, чтобы унять страх. — Хозяин наш, твой от... — осеклась она, но тут же поправилась, — муж любить тебя будет до смерти. Только на мгновение за мягкой улыбкой ее промелькнул ужас — давно уж перестали отдавать отцам в жены их дочерей, канул в небытие, верилось старикам, этот обычай. Но не могла она возразить своему князю. Отсек бы язык ей за такое. — Идем уже, камни ждут, — до самой земли опустилось тонкое покрывало, расшитое звездами, принадлежавшее еще матери Леи, она в нем замуж выходила, а теперь вот и дочь укутали. Было снаружи ясно и солнечно, но не помнила Лея чужих лиц, не глядела на отца — молчалив он был по обыкновению, но стал легким, проворно, точно и не было всех лет прожитых, разрезал ее ладонь и сбрызнул камни кровью, своей и Леи. По другую сторону духи стояли, все наперечет, от старейших к малым, и у Падме лицо было белое, печальное, только вот Люка среди них не было. Отец это тоже заметил, но и слова не сказал. Стало быть, обо всем поведал ему тот всадник, что вернул Лею из мертвого царства. Или же не волновало это его больше — получил он, что хотел так долго, оттого так спешил с ритуалом. — Клянусь на крови, — вложил он ей в рот рябиновую ягоду, и растеклась кислота по горлу, обожгла язык. — И ты клянись. Целую пригоршню взяла Лея, сдавила в пальцах, чтобы горьче было. Но проглотил их отец спокойно. Поцеловал ладони ее и прижал к камню последнему. Не было больше дороги назад. Не ела, не пила она на пиру, слова не сказала, даже потом, когда повел ее отец в покои свои и усадил на постель, а сам на колени перед Леей встал, чтобы снять обувь с ног ее по обычаю и выставить за порог, молчала она, закусив губу. Помнила Лея, как носил он ее на плечах, как учил ездить верхом, как косы плел, все время только путая волосы в колтуны, как сказки рассказывал. Видела она его в одежде, так что вздрогнула и отвела глаза, когда он раздеваться начал. — Нечего тут стесняться, душа моя, — насмешливо пробормотал отец. Шрамы покрыли его тело прихотливым узором брони. Жилист он был и бел. Худой весь, а там, где железо срослось с кистью, кожа стала жесткая точно чешуя дракона, потрескалась от волшебства. — Теперь я принадлежу тебе. Как и ты... — выдохнул он ей в шею, оставляя первый поцелуй, — мне. Жадно срывал он с нее платье, а потом долго смотрел, не в силах наглядеться. Золотом налились глаза его, и повинуясь желанию отца, не сопротивлялась больше Лея. Сил не осталось, стонала она слабо в его руках, чувствуя так, словно море играется с нею — то берет в темную воду, то снова на берег толкает. Боль ушла, сменившись вялостью, и лежала она под его телом покорно, только потолок все время кружился, сжимаясь. Словно не тут, а в избушку на осмоленных столбах вернулась, и не отец ее брал, а другой. — Люк... — взмолилась она про себя, и зашевелилась внутри змея, вгрызлась в нутро. Жадная, голодная, живая.

***

— Что ты натворила, Лея... — стоял он у ее изголовья, одежда вся в паутине, посерела, да и волосы стали тусклые от грязи. Только глаза по-прежнему блестели синевой. — Я же твой. Что мне теперь делать... — не живой и не мертвый, не мог он уйти к камням. — Вернись домой, — она отбросила покрывало и потянулась к брату. Обнаженное тело ее налилось синими пятнышками от укусов, кровавыми отметинами, а Люк этого словно не видел. Как и отца, спящего рядом. — Пожалуйста, вернись ко мне. — Не могу, — покачал он головой, — он не даст. Видишь, что со мной сделал? — и из раны на затылке кровь закапала. — Да и не пустит никто мертвеца в свой дом. Только ты меня не боишься... — С тобой тогда уйду, — не боялась Лея больше никого: ни богов, ни людей, ни отца-мужа своего, убийцу, что спал сейчас спокойнее ребенка. — Не палаты у меня теперь, а избушка на курьих ногах, Лея. Тесно там, душно. Ни еды ни воды, черви только под пальцами ползают. Зачем тебе туда? Знала она, что прав он, а все равно не могла расцепить рук. Холодный был он, неживой, но хранило его ее волшебство. Слова хранили. — Тогда... подожди, слышишь? — прижалась Лея к тыльной стороне ладони его, отросла она заново, белее снега стала, и линии все с новой руки сошли. — Я знаю, что нужно сделать. Неподвластен он был лунам и солнцам, что всходили и прятались над лесом, червям и траве, что будет сохнуть и наливаться соком заново. Будет спать он в своем доме, пока не найдется новое жилье, из плоти и крови его рода. Вернется к ней Люк, и будут они снова вместе. И слова верные, старые, полные древней силы, заскользили по языку неслышно, опутывая ее пока плоский и гладкий живот. Знала она теперь, как все будет. Каждый из них — что отец, что она — получит, что хочет больше всего.