Goretober 10. Дополнительные или отсутствующие конечности.
10 октября 2018 г., 15:38
— Не ходи, не ходи... — шепчут камни, — не ходи туда, — шелестит трава под босыми ногами, вызолоченными солнцем, вымытыми утренней росой. — Не ходи, — стонет небо, рассыпая тяжелые капли на венок из цветов, на подвенечное платье, расшитое кусочками янтаря, жемчужинами, лунным камнем.
Стебли колючие рвут за подол, тянут обратно, а она все шагает себе, по земле пыльной, по тропкам узким и давно людьми позабытым. По камням острым, оставляя кровавый след.
Пустыня расступается перед нею, расходится в стороны песок, обнажая древние камни, выщербленные, изъеденные ветрами и самим временем. Темную дыру, увитую высохшими стеблями того дерева, что уже тысячу лет как мертво.
Символы, выцарапанные над входом, что забирает у входящих последнюю ценность, вспыхивают огнем, провожая вглубь, в непроглядную темноту десяти тысяч ступеней — из костей, оголенных черепов каждая.
Она возвращается домой, и врата скрипят открываясь. Приветствуя ее и дар, что она несет с собой.
— Подойди ко мне, — он сидит на каменном троне, что выточили слезы тех, что пришли до нее. — Открой лицо, — и довольно вздыхает, увидев его. — А теперь отдай мне его.
Но расходятся пески, обнажив саму суть, ложатся волной поверх новые. Мелеет берег, к которому пристают другие корабли, заполненные огнем, углем, вязкой нефтью, и небо меняет свой цвет, от кобальтового к мутной зелени, что бултыхается в грязном пруду.
Когда она наконец попадает домой, все... несколько не такое, каким было прежде.
Врата закрыты, так плотно, что можно содрать ногти с мясом, но никому не под силу заставить их распахнуться.
И она ждет, покорно преклонив колени перед мертвой смоковницей, а по пальцам ползут свежие стебельки. Сочная зелень струится на камни, обхватывая их и сдавливая, размалывая в труху.
Вскрывая темный проход, заваленный костями.
Ей, владычице Подземного Мира, нет преград.
В троне больше нет нужды — те, кого не помнят, просто исчезают, рассыпаются пылью. Он еще жив, еще тлеет, разлегшись на плитах и запрокинув ввысь золотые глаза.
— Почему ты это сделал? — опускается она рядом, обнимает лицо, искореженное шрамами, забытое лицо забытого бога. Ненавистное и любимое — одного без другого не бывает, цветы растут на костях, плоть кормится спелыми яблоками. — Почему?
— Я сделал, как правильно. Уходи.
— Но это закон. Не я его придумала. И не ты. Мы должны.
Она с легкостью распахивает тунику, открывая смуглую грудь, обласканную верхним солнцем, с темными острыми сосками, расписанными золотой краской.
Она все, о чем он мог желать, тогда, тысячи лет тому, и сейчас. Все, кроме одного подарка, что она принесла с собой.
Ее сердце.
Оно живое, напоенное теплыми ветрами, звонкой капелью, солнечным жаром, оно бьется, и слабый, нежный перестук он чувствует даже сейчас.
— Ты знаешь, я сама хочу отдать его тебе. Это не принуждение, Аид. Больше нет, — боль от священного кинжала стерлась, стала такой ничтожной, когда она впервые коснулась его.
Она видела его слабым, потерявшимся в темноте. Уязвимее любого смертного, и, уложенный на священный алтарь, лишенный черных одежд, он стонал, выкрикивая ее имя.
— Не зови меня так. Мое имя Кайло! — и вместе с его ревом грохочут скалы, ущелья, стертые миллиардами босых ног ступени, ведущие вниз по бесконечной лестнице. — Уходи, уходи, пока можешь! Оставь меня одного, ты свободна.
— Нет, любовь моя, — из груди, вспоротой, залитой алым, она достает свое сердце и заполняет пустоту в его ребрах, иссохших за время разлуки. Ее свобода быть с ним, занять его место в темноте, пока он, древний бог, будет бродить по земле и вдыхать запах ее цветов. — Поцелуй меня напоследок.
Он уйдет к рассвету, насытившись ее телом, живее всех живых, неся в груди чужое сердце в залог любви. И круга, что никогда не прервется.
А ее ждет трон, и она — снова — готова.
