250 shades of black and white

N-Boo Str. 4/00. Need U ASAP — вспыхивает правый экран, и белые буквы не желают пропадать с внутренней поверхности век, сколько ни жмурься, ни моргай. Он найдет ее везде. Всегда. Он знает каждый из адресов, которые Рей приходится менять раз в полгода — эти тесные комнатушки не назовешь домом, скорее уж клеткой, и нормально она чувствует себя только в мастерской Платта, среди выпотрошенных кож, подвешенных на крюки. Там, купаясь в запахе сомниотической жидкости, тошнотворно-сладкой, под тревожным красным светом мир становится удивительно простым. Рей шьет. Вкалывает прозрачную иглу и стежок за стежком создает новую оболочку. Не для себя, для других. Но это подождет. Она поднимается из-за стола, отодвигая еще сырой пласт, наполовину вычищенный от мяса, и стирает кровь с ладоней. Рен. Она нужна ему. Следом загорается другой экран, поменьше, сигнализируя о поступлении денег на ее личный счет. Там много, значит, дело плохо, и Рей начинает быстро укладывать инструменты в короб. Пригодится все — обезболивающее, наборы игл, прозрачные скобы, которые его новое тело сожрет с удовольствием. Маленькая пила ласково льнет к ладони, оцарапывая кожу своими зубчиками. Осталось последнее, и Рей накидывает на голову красный плащ, пряча лицо под блестящей, гладкой словно вода тканью. Сегодня ночью ее никто не тронет, в этой — напрочь искусственной — шкуре она неприкосновенна.

***

Буквы, застрявшие в мозгах, ведут ее не к его логову. Рей поднимает глаза вверх, и капюшон шуршит, сползает по затылку, держась за тугие пучки волос, стянутые в ряд. Это здание должны были достроить к концу года — бесплатный госпиталь для всех нуждающихся. Новая лаборатория протезирования и создания апгрейдов. И необъятный аквариум, высотой в десяток этажей. Но со смертью президента это место потеряло свою значимость, и теперь Рей окружает только пустой костяк — полые трубки, звенящие на ветру. И прозрачные медузы, парящие в воздухе, взмывающие вверх и распускающие свои щупальца словно лепестки цветов. Они зациклены, обречены дрейфовать в пустоте, пока не закончится питание, и их прикосновения бесплотны, лишены всякого смысла. И все же они знают, что она тут, вот почему окружают ее светящимся коконом, с головы и до ног вцепившись в алую ткань. — Рен? — она зовет его, позабыв, что потеряла голос. Возможно, это единственное человечное проявление чувств, оставшееся до сих пор. Каркас гудит, превратившись в единый организм, в трубу Судного Дня, и ведет ее выше по кровавым каплям, растекшимся на ступеньках. Вверх. Вверх. Вверх. Он сидит, развалившись на останках каменного пьедестала, словно бог, нашедший свой трон, и в руке его — той, что еще цела — мелькает алый отблеск керамбита, царапуче взвизгивающего при каждом движении. От другой же остались одни лохмотья. Мясо и тонкие шнуры кожи, взрезанной ловкими движениями, и это явно его рук дело. — Я так долго ждал тебя, что не смог удержаться, — Рен приветственно кивает ей и продолжает обсасывать отгрызенный палец, перемалывая кости зубами. То, что это было его собственной оболочкой всего несколько минут тому, его никак не волнует. — Хочешь? — он протягивает ей палец, и Рей видит, что тот съеден уже на две трети. Такое не восстановить, придется создавать новый. — Нет, — она качает головой и быстро касается его груди. Не из-за пальца же он ее позвал. Там дыра, достаточно большая, чтобы увидеть сердце — покрытое черной дымной слизью, достаточно ядовитой, чтобы кончики пальцев закололо. Оно настоящее, его собственное, напоминает здоровенного жука, вцепившегося в ребра. Мягко пружинит, когда она нажимает на глянцевитую мембрану. — Эй! — ничто, даже самая сильная боль, от которой любой другой уже лежал бы мертвым, не могут помешать ему схватить ее за локоть и встряхнуть как следует. Так, что буквы перед глазами теряют свой цвет. — Поосторожнее, принцесса, это неприятно. От лица он тоже оставил одни ошметки — правая половина лишена приличного пласта, от скулы и до подбородка, и окровавленная губа кривится в жуткой усмешке, болезненно-исступленной. И пока она копошится в его груди, скользкими пальцами ощупывая края раны, чтобы вогнать туда хоть одну скобу, усевшись верхом на его ногах словно шлюха, Рен что-то шепчет. Может, ей, может, себе, она боится прислушиваться. Он безумен, в его словах полно гнили, отравляющей разум, так что проще быть инструментом, нитью и иглой, глухой и слепой. И реагирующей на его прикосновения. — Я все думал, почему же они так отличаются от остальных. Чем. Почему мне нравятся твои шкуры, — его керамбит скоблит по красной ткани, сдергивая верхние чешуйки, чтобы прорваться внутрь, в тугие волокна, а потом добраться до кожи. Ранить ее. — А чужие нет. Они все одинаковые снаружи, их срок службы пара дней, но вот это... — и он надавливает на рукоять, погружая глубже в алые слои. — Он вкусный. Готов поспорить, ты что-то добавляешь туда. Острый укол холодит кожу над лопаткой, и ткань топорщится, шуршит, теряя защитные свойства. А керамбит, его узкий загнутый кончик уже ходит во рту, старательно облизанный, распробованный. — Ага, так я и думал, — смеется Рен, и сердце его клокочет в такт, кое-как залатанное, закрепленное между ребер. — Ты и есть тот секретный ингредиент. Отлично. Всегда мечтал попробовать главное блюдо. Давай, заканчивай уже, мне надоело ждать! Он дает ей зашить дыру в груди, а потом с легкостью поднимает на руках, словно она не весит ровным счетом ничего, и алый плащ липнет к его рукам, пытаясь хоть как-то защитить ее. Рен так и держит ее на весу, под мышки, словно маленького ребенка, и тянет носом запах. Там больше его собственного — густого, кровавого, дымного, но есть и ее. Она пахнет. Гнилью. — В следующий раз это будут твои пальцы, Рей. На ногах, конечно, — теперь, когда они лицом к лицу, так близко, что его дыхание гладит ее по щеке, она может пересчитать все золотые пятна на радужке. Живые, переливающиеся. — Мне ведь действительно нравится твоя работа. Так что... больше не опаздывай, — он ставит ее на ноги, и все тело гудит от боли. А медуза ползет по обрубку его руки, лишенному пальцев. Усаживается поверх раны, раскрывая белесые щупальца, напоминая цветок. Сияющий, безукоризненно прекрасный. Ему плевать, где расти. — И... спасибо.