250 shades of black and white

Сперва она не болит. Чему болеть, это всего лишь новые родинки, крошечные точки россыпью по коже. Но одна или две ничего не изменят, а вот целая горсть... Они возникают разом, выстраиваясь в линии, тонкие и извилистые, и смыкают круг, внутри которого ее будущее. — Рей? — испуганно вздыхает Роуз и прикрывает рот ладонью. В ее глазах только страх, целая бездна кошмара, хватит на десятерых, а она одна. — Как давно? Почему ты... — Ты знаешь почему, — и Рей опускает рукав, натягивает ее на костяшки пальцев, пока ткань не начинает трещать. Она заматывала предплечья бинтами, рассказывая всем, что обожглась, поцарапалась, просто... Это просто рана, ничего особенного, говорила она Финну. Видишь, даже не болит. Оно не болело. Сначала всегда так — это просто узор, крошечные пятна, слившиеся в узор, который не стереть, даже кислотой не сжечь. Они возникнут снова, они — как сорная трава — пробьются сквозь твердую обожженную кожу, чтобы каждый мог видеть и знать. Теперь она принадлежит Кайло Рену. — Пожалуйста... Пожалуйста, — она поднимает глаза на Роуз. — Не говори никому. И на мгновение ей кажется, что это сработает. Она выиграет еще один день, ночь, неделю, а потом накопит денег и сбежит. Может, в соседний штат, где законы не такие жестокие, или вообще на другой конец мира. Мир большой, в нем много людей, и даже Отмеченных в нем примут. Укроют. Не заметят. Мир большой, но Роуз... Она не такая, как они, эти воображаемые люди. — Прости, Рей, — Роуз все пятится назад. Белое от страха лицо, напряженное, словно гладкая маска, которая вот-вот треснет. — Но я должна. Понимаешь, я должна. Ей-то что, у нее метки не будет. Она другой расы, другой крови, она нормальная. Она может выйти из комнаты, и никто не остановит ее. — Прости, — ее хвостик суматошно взлетает, а спина исчезает в зеркалах. Ныряет в темный проем, оставляя Рей наедине с собой. И с тем, от чего уже нельзя сбежать. Через несколько минут, максимум час все будут знать — теперь Рей принадлежит Кайло Рену. А пока остаются только отражения. По одному на каждый вздох. На каждую гримасу боли. На те слезы, которые никто не увидит. Эй, смотрит Рей на себя, и ее двойник выглядит совсем растерянно, жалко, сломано — подумать только, пригоршня родинок, их меньше, чем на небе, но это изменило все. Ты справишься, слышишь? Ты сильная, ты справишься. Ее отражение плачет в ответ.

***

— Ваше имя? — доктор с огненно-рыжими волосами удивительно любезен, хотя возможно он даже не воспринимает ее как человека. Часть мебели — и это в лучшем случае. Вещь, вот что она теперь такое. Вещь. — Рей. Рей Ниима, — исправляется она и протягивает предплечье. Оголенное, выставленное напоказ, оно кажется слишком уж уязвимым, и его хочется немедленно закрыть, спрятать под ладонью. Но ее новый доктор упорно водит по коже пальцами, словно хочет стереть этот новый узор, хоть это уже и невозможно. — Когда появилась Метка? — Несколько недель тому, — и Рей прячет взгляд. Три, скажи ему правду, гудит в голове. Будь честной хоть раз в жизни. Три недели и два дня. Они проявились сразу — не по родинке за раз, а все вместе, проступили на коже и больше никуда не ушли. — И вы до сих пор молчали? — он вежлив, но зол. Удивительно, как держит себя в руках. Что ж, ей еще повезло, другой — а на других докторов Рей насмотрелась с лихвой — ведут себя по-другому. Она же теперь не человек, вещь. Как еще иначе вести себя с вещью. — Вы знаете, что умалчивание Метки наказуемо, так? — Я знаю. — Тогда почему не сообщили? — доктор знает, что она не ответит. Насмотрелся на таких с лихвой. — Вам очень повезло, что ваш новый хозяин не станет подавать на вас иск. Ей хочется смеяться. Или плакать. Хозяин? Иск? Как можно подать иск на собственную табуретку? — Пожалуйста, можете покончить с этим, — и она кивает на ворох листов, усыпанных черными буковками, — побыстрее? — Нет, Рей. Не могу. Хорошо, продолжим. Ваш полный возраст? — Девятнадцать лет и три недели. — Родители? — Нет. Их и не было, никогда, с самого начала. Может, и хорошо, иначе сейчас они бы плакали, умоляли его пощадить Рей, может, написать, что это все ошибка. И что она нормальная, как все. — Вы девственница? Кровь приливает к щекам, и она с ненавистью думает, что возможно ей следовало бы попробовать. Хоть раз. — Нет, — Рей лжет, но они узнают об этом. Раньше или позже. Лучше, конечно, до того, как она преклонит колени перед своим новым хозяином. — Вредные привычки? Допрос будет длиться бесконечно, и она жалеет, что не может закурить. Теперь — больше не имеет права.

***

Раньше невест отвозили в чужой дом на лодках, укутав в покрывала, чтобы никто не узнал, какая она. Затем приводили в церкви, в место, где пахло ладаном, свечами и смертью, и там, под прозрачной фатой они сами напоминали призраков, переступивших через черту. А ей не дали и тряпки, чтобы спрятать хотя бы лицо. Босыми ногами она переступает по паркетному полу, и в пятку что-то колет. Идет следом за своей охраной, уже даже не прикрываясь — они видели ее всю, да и ценность человеческого тела, нагого, лишенного одежд, преувеличена. Она некрасива, и Рей это знает. Только одну часть тела ей хочется укрыть, спрятать — Метку, что проступила на коже, свилась узором, и даже крохотная венка на запястье почернела, поменяла свой цвет. Этот дом — ее новый дом — так велик, что в нем можно заблудиться. Он красив, он уродлив по-своему, слишком уж много дорогих вещей, и они так и кричат о том, что к ним никто никогда не прикоснется. Они так и останутся стоять под хрустальными крышками, запертые на целую вечность. Ей уготовлена такая же? Рей морщится и больше не смотрит по сторонам. А потом и не надо — вот он, ее новый хозяин. Он под стать своему дому — весь в черном, застегнутый под горло, глухой и немой. У него только глаза живые, но страшные, черные, колкие, как звезды, которые холоднее любого льда, и от взгляда все тело горит, а больше всего предплечье. Там словно змея, ядовитая, зубастая — вот теперь болит. — Ты Рей? — он не ждет ответа, и голос его безразличен. — Иди за мной. Он даже не взглянул на Метку, воет что-то внутри, так и надрывается, и Рей тяжело дышать. Может... Может — это только кажется, в такое хочется верить — он мог бы быть другим с нею. Все же она теперь для него. Где-то какой-то бог так решил, теперь она для него, вся с головы до ног. — Ты будешь жить здесь, — отступает он в сторону, и на мгновение его глаза останавливаются на ее груди. Такой плоской, что другому она показалась бы жалкой. Рей ведь знает, что она некрасива, и все равно это больно, как пощечина. Его безразличие. — Переоденься, я буду ждать тебя к ужину. Ну... это все же не гроб, и он не хрустальный. Золоченый столик, мягкая кушетка, бархатный полог над кроватью, слишком большой для одного человека, и белое платье, брошенное поверх покрывала. Оно как доспех, цельное, жесткое, такое же закрытое, как и одежда ее хозяина, но лишенное одного рукава. Того самого. На Рей оно садится как влитое, обхватывая тело как перчатку, и она наклоняется к подолу, отрывая длинную полоску. Может, он не заметит, молится она, скрещивая пальцы наудачу. Может.

***

Они обедают в тишине. За окном разливается закат, багряный, напоминающий море крови, выплеснутой на асфальт, забрызгавшей небоскребы, добравшейся до небес, но внутри все не так. Чисто. Тихо. Только звякает ложка о фарфоровый край тарелки. — Ты должна есть, — он не спрашивает. Просто приказывает и следит, как она давится бульоном, слишком горячим и острым для ее языка. Такая еда не для простых смертных. Но для вещи вроде нее в самый раз. А потом он замечает забинтованную кисть. — Сними это, — его голос холоднее стали, прижатой к подбородку. — Немедленно сними! Я запрещаю тебе прятать Метку. — Почему? — ее ногти путаются в узлах, расцарапывают кожу. — Потому что неклейменая вещь так много не стоит? — может, Рен и собрал у себя неплохую коллекцию, она под колпак не станет. Не добровольно, так точно. Ее тело само реагирует, рывком поднимаясь на ноги. Назад, назад к стене, только бы почувствовать под спиной что-то жесткое, цельное, защиту. — Сядь немедленно! — его приказ нагоняет ее, сбивает с ног, валит на пол. Только слова, а хуже кнута, а ведь пряников и не будет. — Я сказал, сядь!!! Россыпь родинок снова горит, выкручивая кисть до безумной боли под веками. Вот она, истинная сила Метки. Знай своего хозяина, вещь. Рей не плачет, только молча заходится дрожью. Не ей — телу надо вернуться. Оно знает, что лучше, оно хочет назад, в мягкое кресло, к серебряной супнице, к фарфору и хрустальным бокалам. К еде и послушанию. А она все стонет беззвучно, надкусив язык, вытягивается струной на полу, бьется затылком о паркет, пока боль не проходит. Не сама — просто Рен уже тут. Насладившийся спектаклем сполна, он уже рядом, опускается на колени и берет ее на руки, вот почему боль отступает, теряет остроту, мутнеет. А ее сменяет другое, странное иступленное ощущение пустоты, заполненной лишь на каплю. Он укачивает ее на руках, все так же безразлично, только потому что не хочет, чтобы его новая вещь испортилась, поцарапалась, потрескалась. И твердит одно и то же. — Никогда не смей закрывать ее. Никогда. Не смей. Никогда. Как заклинание, оно вспыхивает под веками, оно впивается в горло, не давая вздохнуть, лезет куда-то между ребра, в самое сердце. Не смей — и она покорно обмирает в его руках. Не она, ее тело, послушное, тяжелое. Метка знает своего хозяина, такое ни с чем не спутать. Это как шепот в ушах, мороз по коже, табун мурашек между лопаток. Это слюна, скопившаяся во рту, это влага в уголках глаз, это все то, что ее тело выдает в обмен на его ласку. Пожалуйста, отпусти меня, Рей заходится немым криком, но ее никто не услышит. И Метка надсадно зудит. — Ты испортила свое платье. Теперь придется подыскать что-нибудь еще.

***

Она пару раз видела, как выглядят меченные. Они как марионетки на нитках, послушно тянутся следом за своим кукловодом. Танцуют по щелчку пальцев, всегда улыбаются, почти трескаясь от этой напускной радости. То, что внутри, никто не увидит. Главное, что снаружи, красивая обертка, вот что хочет Кайло Рен. Их преследуют охранники, не ее, его собственные, хотя Рей прекрасно понимает, сделай она хоть шаг в сторону, и ее догонят, свяжут, уложат на пол, если надо — понесут. Но пока она идет рядом с Кайло, держась чуть позади, не успевая за его быстрым шагом, ей ничего не угрожает. Разве что кроме чужих взглядов. Это дорогой район, дорогой магазин, и все же меченных здесь мало. Их вообще мало — они могли стать новой ветвью эволюции, сперва говорили ученые, доктора. Всегда с придыханием, ведь возможности парных Меток были нереальными. Это не просто боль, поделенная пополам, ослабевшая, покорившаяся, но и все остальное. Это мысли, это тела, стянутые так крепко, что однажды они могли бы даже слиться воедино, срастись кожа к коже. Это дар предвидения. Это множество даров. Но с Метками вышло, как и с любовью — когда в мире больше одиннадцати миллиардов людей, найти свою пару было нереально. Сперва искали насильно, и Метка заняла почетное место рядом с отпечатками пальцев и ниткой ДНК, но таких было совсем мало. И меньше кто-то хотел быть привязанным к другому насильно. Метку же не сотрешь, не вырежешь. Она не только на коже, она внутри, в крови, в костях. Так что привязывали первого. Того, что уязвимее и, как парадоксально, сильней. Второй получал все. Первому доставалась Метка. К тому же не всегда Метки были парными. Отнюдь не всегда. — Не отставай, — он прихватывает Рей за плечо, и она невольно ежится от нахлынувших ощущений. Безразличие. Нетерпение. Пожалуй, вот и все, что ее хозяин испытывает к ней сейчас. Раздражение? Как ни странно, этого нет. Для него она всего лишь вещь, а злятся на кого-то живого. — Нам сюда. Рей поднимает глаза и понимает, что ее не впустили бы в этот магазин — "Первый Орден, одежда вашей мечты" — приди она даже с месячной зарплатой. Но сюда пустят Рена. Он щелчком пальцев подзывает к себе девушек-консультантов и ищет взглядом диван. Ему хочется сесть — еще бы, спектакль с переодеванием только для него. Моно-спектакль, если быть точнее, другие не приглашены, толпа охраны осталась снаружи. Рей даже не удивлена, что остальных покупателей просят поторопиться с выбором и пройти к выходу. — Только белое, — требует Рен. — Никакого черного, цветного и этой вашей... пастели. Белое, это понятно? Они смотрят на нее с любопытством и — немножко — с жалостью. — Конечно, сэр. Все понятно. Пройдемте. Они обращаются с ней так вежливо, аккуратно, будто Рей внезапно стала хрустальной. Одно платье, второе, десятое — все они разные и одновременно похожи друг на друга. Нет рукава — ее Метка всегда будет на виду. Как доказательство, что она вещь. — Нет. Нет. Следующее. Снова нет, — от взгляда Рена никуда не деться, он колючий и болезненно-холодный, ощупывает ее с головы до ног, отмечая любой недостаток. В одном она недостаточно одета, другое похоже на мешок, в третьем ощущение будто в клетке — ткань нещадно впивается в ребра, мешая дышать. — Другое, — этот спектакль его больше не забавляет, тем более, что Рей так и не начала танцевать, петь или хотя бы улыбаться. Она стоит на подиуме, сгорбившись. И смотрит себе под ноги, жалея, что высота тут небольшая, шею не сломать. Но наконец находится одно. Гладкое, цельное, свитое из тонких полосок, переплетенных между собой кольчугой. Не броня — это ведь матовый шелк, скользящий под пальцами водой — но так похоже. И Рей в отражении видит себя. Не одежду, а себя. И распрямляет плечи. — Подойди сюда, — требует Рен, и податливые ноги сами несут ее к диванчику. — Ляг, — проводит он ладонью по мягкому ворсу. — На колено, вот так. Он устраивает ее голову на своем бедре и сидит, откинувшись на спинку дивана, лицо устремлено вверх. Мягко проводит по волосам, словно Рей маленькая кошка. И это чувствуется по-другому — не больно, но стесненно. Словно она все еще в броне, в капкане. Она или он? Рей закрывает глаза и вслушивается в это ощущение. Нити, Узы — вот, что это такое. Под зажмуренными веками, в темноте, в тишине, нарушаемой лишь отголосками чужих слов, шорохом ладони по волосам. Метке нравится. Наконец это заканчивается, и она удивленно моргает — кажется, будто прошла целая вечность, а не несколько минут. — Мы возьмем его, — кивает Рен девушкам, застывшим навытяжку, и ведет Рей к выходу. — Мне нужны еще четыре таких к завтра. Точно таких же. Первый Орден склоняется в подобострастной улыбке.

***

Она никогда не любила эту сказку, ни в детстве, ни потом, но сейчас, крадясь по тусклой галерее, подсвеченной так, что кажется, будто с потолка льется синяя вода, а не свет, чувствует себя героиней из этой чертовой сказки. Где-то там, за десятью дверьми будет еще один хрустальный колпак, на ажурном столике, а внутри роза. Сердце, обреченное гаснуть, гнить в тишине. У него — она останавливается и смотрит на портрет, раскинувший темноту по всей стене — вообще оно есть? У нарисованного двойника, закованного в доспехи из черной кожи, закутанного в плащ — вряд ли, до того он бесстрастен. Ее белое платье шуршит, но ворс ковра, выложенного дорожкой по паркетной глади, глушит шаг. И Рей добирается до заветной двери. Прикладывает к ней щеку, ухо, вслушивается, но не знает — он там? Где Рен вообще сейчас? Что с ним? Чудовищу не понравится, но она стучит. Костяшками по тяжелому, зачерненному дереву, и тут же слышит его голос. Уставший, недовольный. — Что такое? Я просил не беспокоить! Вот он шанс — сбежать. Так почему же она и шагу ступить не может? Это все Метка, Узы... — Что еще... — рывком открывается дверь, и на пороге возникает Рен. С ним что-то не так. Броня потрескалась, обнажив белое горло, край ключицы. Ужасное зрелище, настолько завораживающее, что Рей забывает как дышать. — Я хотела спросить... можно ли мне... — Заходи, — и он тащит ее вглубь, в черноту, перемешанную с низким алым свечением, в мир, напоминающий пещеру или подземное царство. Здесь слишком много книг, и пахнет воском, древесиной, сухой пылью. Но ни столика, ни розы под колпаком нет. — Садись, — как ни странно, Рен не предлагает ей присоединиться к нему в кресле, а указывает на софу, такую громоздкую, мягкую, что она напоминает облако. — Возьми себе книгу, — он устало трет виски. — Только ни звука, это понятно? Она старательно перелистывает страницы, только бесшумно, вцепившись в каждую мертвой хваткой. И искоса смотрит на него. Ему нравится этот мир, искусственный, нарочито-прекрасный. И чернильница с перьями вместо ручек. И тисненая бумага, и книги из других эпох. Наконец Рен отрывается от письма и тихо вздыхает, откинувшись в кресле. — Моя чертова мать снова постаралась, и закон запрещает мне держать тебя слишком близко к себе, — красные тени делают его взгляд слегка безумным, воспаленным, исстрадавшимся. — До чего смешно, ты принадлежишь мне, но без одной бумажки это ничего не будет значить. — Ты отпустишь меня? — нельзя показывать это. Надежду. Он поймет. — Отпущу? Нет, Рей. Наоборот. Иди сюда, — он манит ее к себе, и мягкая софа пружинит под весом, а Рей останавливается у стола. Достаточно далеко, чтобы Рен не смог притянуть ее к себе. Но он по-прежнему сидит, скрестив руки на груди, и узкая белая трещина на черном кажется такой незначительной. — Подпиши. Ровные четкие буквы сливаются в одно пятно. Рей Рен. — Подписывай! Ее пальцы дрожат, но перехватывают перо поудобнее. Они давно уже сами по себе.

***

Ее комната заполнена белым. Все цветы — охапки свежих лилий и роз, таких красивых, что напоминают картинку — кипенно-белые. Все белое — платье, ошейник, туго охвативший горло, единственная перчатка. Даже ее лицо белое. Разве не в этом смысл? Он так искал противоположность себя, что в один момент решил ее создать. Самостоятельно. — Мне нужно было кое-что сказать, — останавливается в проеме Кайло. Черный смокинг обтягивает его фигуру, подчеркивая мощь плеч, странную до притягательности безобразность несоразмерных черт лица. Он может быть уродливым, если захочет, ему же все равно. — Завтра вступит в силу закон, по которому меченые будут вправе сами выбирать, чего они хотят. Так хорошо, что это будет только завтра. Метка взрывается болью, и наконец среди белого появляется хоть один чужой цвет, алый, липкий, теплый. Узкая шпилька в виде стилета вошла глубоко, перечеркнув знак Кайло пополам. Она будет последней жертвой. Это должно утешить, но почему-то не выходит. Замуж Рей выходит с забинтованной рукой, и Метки никто не видит.

***

Это больно? Это приятно? Лишенная одежд, она смотрит на себя в зеркале. Белое поглотит черное, или наоборот? Когда они смешаются, каким будет цвет? — Со временем ты привыкнешь, — смотрит на нее Кайло. — И полюбишь меня так же сильно, как и я тебя. Она оборачивается, в ярости, в изумлении, в исступленном желании убить его прямо сейчас, и даже не потому что он забрал ее свободу. Это слово — оно чужеродное этому дому и человеку, что наконец владеет ею целиком. — Что... что ты несешь, — у нее больше нет шпилек, чтобы воткнуть ему в глаз или в горло. А потом он оттягивает ворот рубашки, обнажая Метку, тусклую, выцветшую от времени — тонкие брызги родинок на белой коже, слившиеся в ее имя, под темным соском. — Я клянусь, Рей, — и впервые в его голосе нет льда. Вот что это такое — боль пополам. То, что его, отдается в груди, стесненное, странное, так старательно приглушенное. Живое. Она принадлежит ему. Но он принадлежал куда раньше. Может — судя по цвету Метки — всегда, всю ее жизнь. Это он должен был сидеть у ее ног, есть с ее рук. — Подойди ко мне, — Рей почти не узнает собственного голоса. — Иди, Кайло, — он так похож на его, непреодолимый, зовущий, лишенный вежливости или других приличий. Она научится управлять этим. Потому что теперь они равны и даже больше — единое целое, взбаламученное, не белое и не черное. — Я сказала... — они встречаются на полпути.