250 shades of black and white

В подвале была дверь. Всегда была, сколько Рей себя помнила. Среди тускло-серого, унылого мира коробок и пыльных шкафов она сияла небесной синью. Такая яркая дверь, что даже слепой ее не мог не заметить. У двери не было ручек, не было петель, только знак наверху, в виде ладони с пятью растопыренными пальцами, но достать до них никак не получалось. Слишком уж высоко висел этот знак. Иногда, когда ее запирали там — на час, на три, на весь день за непослушание — Рей подходила к двери и слушала. Ей казалось, что там, с другой стороны будет что-то особенное. Целый мир, наполненный вкусной едой, игрушками и свободой. Может, ей даже дадут пойти в школу, чтобы читать настоящие книги. Или... это грезилось по ночам, если приходилось спать внизу, на каменном полу, кое-как укрываясь остатками рваных штор, что там будет пустыня. Жара и бескрайнее море песка. Ее ноги — она же совсем легкая, худая, — ловко пойдут по самой кромке, а вот те, что пойдут следом, увязнут, утопнут в этом песке. Они захлебнутся им, а она будет смотреть. И ни за что не поможет. Иногда за дверью раздавался стук. Громкий и гулкий, он пугал ее, заставлял жаться к ступенькам, но Рей хорошо знала, что наверх нельзя. Там чужие люди, и если ее увидят, то убьют. А потом она привыкла и даже начала отвечать. Один удар для "да". Два для "нет". Тот, кто жил с другой стороны, не всегда понимал ее вопросы, но песка там, наверное, не было. Ну да, за синим должно было быть что-то другое. Может, море? — Там море? — спрашивала она, прижавшись ладонями к двери, такое, какое она хотела нарисовать у себя в углу, разноцветными мелками. — Скажи, что там? Удары были гулкими и монотонными, словно кто-то бился головой о стену. Рей видела такое однажды, еще в приюте, и звук был точно таким же. Но меньше всего ей хотелось, чтобы тот, кто жил с другой стороны двери, пострадал. — Пожалуйста, хватит, — умоляла она его. — Не надо, слышишь? Ну пожалуйста-а-а... — он был ее единственным другом. Настоящим, по крайней мере, и Рей не хотела потерять его вот так. Такой ее и находил дядя Платт, зареванной, скрючившейся у двери, всю в пыли. — Снова ты за свои бредни. Пойдем, — недовольно цокал он языком, оглядывая ее и ощупывая. — Ты воняешь, тебя нужно хорошенько вымыть. Она боялась этого больше всего, потому что там была скамья. Для порки. А уж провинностей ей находилось сполна. Дверь была и потом, когда ее вытащили наверх, в четыре руки, потому что она готова была цепляться за ступеньки зубами, только бы не с ней не делали ничего субботнего. Но это были другие люди, и от них пахло по-другому — чем-то сырым, дурманным, и одежда их была покрыта мелкими капельками, словно их под душ забросили. Неужели им тоже делали больно? Она сдалась и позволила закутать себя во что-то теплое, и только смотрела, как уплывает из виду синяя дверь, гаснет в темноте. — Вы в порядке, мисс? Вам больно? Скажите, сколько вы тут находитесь... — их вопросы оглушили ее, они словно говорили с кем-то другим, с кем-то, кого Рей не знала. А она лежала на каталке, пристегнутая ремнями и смотрела, как льется снаружи вода, и ее было так много, словно весь мир засунули под большой душ. Платт так ни в чем не признался, и ее отправили в новую семью. Там было громко, шумно, была собака, был парень — Бен, его имя Рей запомнила первым, потому что он наклонился и ущипнул ее, как это делал Ункар по субботам, а дверь в подвал была на замке. Большом таком, и Рей не раз проходила мимо, касаясь его, представляя, как он щелкает и распадается, открывая вход внутрь, где посреди коробок и пустоты будет стоять ее дверь. Ярко-синяя. Но чтобы заслужить ее, надо было еще постараться. Она очень старалась, она кусалась и царапалась, хоть это всегда было запрещено. И вопила. И била ногами, пока он пытался. У Платта получалось лучше, он сразу наваливался и душил. А Бен... он только ругался и краснел, словно это она делала что-то не так, вздрагивая под его прикосновениями. Но когда она разодрала ему лицо, он тоже разозлился и потащил за волосы туда, к двери. И у него — Рей видела еле-еле, из-за ноющего синяка на пол-лица — ключ от подвала был. — Посиди-подумай о том, что наделала! Бешеная дрянь, — и он помог ей скатиться по ступенькам вниз, в темноту. Дверь там была. Красная. Такая яркая сияющая дверь, с багровым отпечатком наверху, без ручки, без петель. Она манила к себе, и Рей поползла, что было силы. Привалилась к ней и, стерев со щеки кровь, спросила: — Ты там? "Тук"