250 shades of black and white

В этот раз они встречаются в Нью-Йорке, в опере, и в девушке, стоящей наверху лестницы больше нет ничего от прежней Рей. Новая одежда, вылинявшая из белизны в почти черный, новая прическа — теперь ее волосы распущены по плечам, почти умоляя собрать их и намотать на кулак, дождавшись покорности — даже блеск ожерелья на ее тонкой шее отливает кровавым в свете многочисленных ламп. Она одна, и это ее вовсе не тревожит, хотя Гибель Богов уже началась, и из-за тяжелого занавеса несутся бравурные звуки увертюры. Почему она одна? — Хэй, — он помнит ее ту, прежнюю, что всегда давала отпор, поэтому колеблется, не зная, что лучше — подняться на еще одну ступеньку или же завернуться и уйти. Ни одна из опер не стоит морщинки на ее лбу, но Рей не хмурится, не злится. Только удивленно вздыхает, и ее накрашенный рот образует идеальную "О", требующую правильного заполнения. Но не им. Больше не им. — Привет, — наконец она отмирает. — Бен. Это имя только для нее, и он помнит, как преподнес его. Словно тонкое кольцо на бархатной подушечке, или клятву возлюбленного. Его собственное настоящее имя, имя Хозяина. Рей отвергла все остальные подарки, только не этот. И это больнее всего. — Ты не идешь? — он все же делает этот шаг, медленно, вязко, словно велюр превратился в трясину, а желанная женщина на вершине лестницы дрогнет и растворится в искрящемся свете Фата-Морганой. Прошлая Рей не сделала бы этого. Не пропустила оперу, только начавшуюся, между прочим, не стояла бы сейчас с таким странным — его любимым из-за нечитаемости — выражением на лице и руками, сцепленными на груди, словно ей холодно или она чего-то боится. Не его же? Нет, его Рей не боялась никогда. Даже в тот роковой вечер. — Я... — она опускает глаза, и на ее щеках расцветает румянец. Дикий, почти болезненный. — Мне хотелось подышать свежим воздухом. Совсем немного, вот и все. — Понятно, — с каждым шагом он все ближе, видит все больше. Чуть смазанный уголок рта, напоминающий открытую свежую рану. Выцветшие, почти незаметные пятнышки под тяжелым ожерельем — они кажутся такими незначительными на фоне полыхающих огнем камней. И тяжело бьющуюся жилку на виске, у слипшегося от пота локона. Она так близко, что можно коснуться ее. Впервые за долгое время — сколько прошло, год, два? Кажется, куда больше, целая вечность. Коснуться хотя бы перчатки, что облегает ее тонкое запястье, шелковой ленты, что вьется у бедра, обнимая его, принимая весь жар тела. Но этому не суждено сбыться. Пусть он больше не берет блондинок, брюнеток — теперь ему больше никто не нужен, только одна женщина, недоступная для всех — но и марать свое имя жалкой настойчивостью не станет. Он предложил только раз. Она отказалась. Она смотрит ему вслед, Кайло чувствует это, слышит, как шуршит ее платье, влекомое первым, естественным порывом, а сердце выбивает стакатто вместе с трубным возгласом, пробившимся сквозь двери. — Бен? — Рей зовет его тихо. — Я рада, что ты здесь. До самого конца он сидит не шелохнувшись, почти не глядя на сцену. Почти радуясь, что их ложи расположены рядом, и он не увидит ее напротив — ни лица, обращенного в профиль, сияющего в полутьме, ни алого ошейника на горле, ни руки, по-хозяйски улегшейся на тонкое, острое плечо. Но она так близко, по другую сторону коробки, обитой бархатом, что жар омывает тело. Окутывает мягкой, нежной пеленой, не давая вздохнуть.

***

Он помнит ее смеющуюся. Грозную. Растрепанную и растерянную, повторяющую одно и тоже: ты не посмеешь, не посмеешь, слышишь?! Даже не думай. Он помнит ее, склонившуюся над ним в любопытстве, так близко, что он может сосчитать веснушки на ее носу, поцеловать — нужно только чуть податься вперед, сделать этот чертов первый шаг. — Рей? — М-м-м? — она тянет, беззвучно смеясь. Ее рот растягивается, кривится в усмешке, которую ему хочется слизать. Забрать себе, потому что она будет сладкой. Непокорные Сабы всегда самые сладкие, и это не то, что можно создать, искусственно вырастить, взлелеять, словно тепличный цветок. Их усмиренное свободолюбие — вот, что превращается в мед на языке. — Что? — переспрашивает она, и между губ показывается влажный кончик языка, острый как у змейки, темно-розовый. — Сэ-э-эр, — это вызов, который он готов принять с радостью, потому что знает, что будет дальше. — Я накажу тебя, слышишь? — О-о-о, — ее губы раскрываются словно цветок, и ему не хватает гладкой сердцевины, шарика, обрамленного кожаными ремешками. — Черта с два, слышишь? Я так просто не сдамся. Эй, — она хохочет, когда пальцы пробегаются по ребрам, щекоча, — пусти меня! Он помнит ее в их первую встречу, и когда их взгляды встречаются, мир шипит и плюется разноцветными искрами, синими и алыми, падающего на заднем плане рекламного щита. Мир вопит, дрожит и что-то пытается ему втолковать, наверное, что он нашел ее.

***

Ее голос в трубке кажется совсем бесплотным, неживым, но слова словно цепкие нити паутины — стягивают, налипают, врезаясь в слух. — Ты можешь приехать? — кто сказал, что только слабое тянется к сильному? Это не так, это словно танец, где один шаг влечет за собой следующий, но, если промедлить, можно упасть. Или вообще потеряться. — Куда? Она диктует адрес, и это где-то в центре, слишком далеко от ее нового дома, слишком тесно и неуютно для любовного гнездышка, слишком... Слишком уж непохоже на нее прошлую. Эта, новая Рей играет по другим правилам. — Сейчас? — за окном валит снег, и город тонет, задыхается под белым покрывалом. Усмиренный, покорный город, еле тлеющий тусклыми огоньками. — Пожалуйста, — и, чтобы добить его, хотя это не нужно, она добавляет. — Сэр.

***

Черное для одного, белое для другого. Без всей наносной мишуры, без дорогих платьев, без украшений, сдавивших горло хуже ошейника, без перчаток и туфель она больше похожа на саму себя. Ту самую, что поднесла к его горлу нож, сказав, что лучше умрет, чем позволит ударить себя. Не то чтобы ей потом это не нравилось, но тогда она была честной. — Я не буду твоей, Кайло Рен. Никогда! И сейчас она делает все наоборот. Ее волосы собраны в тугой пучок, открыв шею, всю в выцветших, желтых пятнышках, их хватит на новое ожерелье. А из одежды лишь простое кольцо, украшающее средний палец, теперь оно не принадлежит никому, только ей, это ее прошлое, которого нет, и будущее. От которого она отказалась. — Я рада видеть вас... Сэр, — для Сабы она все еще слишком непокорная, и даже поза ее слишком далека от идеала. Подбородок вызывающе вздернут, а в уголках губ притаилась довольная улыбка. Но с этим можно работать. — На колени, Рей, — она больше не на вершине лестницы, а он не ловит ее тень внизу. Ее теплая щека ласково трется о бедро, а пальцы сжимаются, ухватившись за ткань брюк. Мягкий волос щекочет ладони. — Вот так, хорошо. Он видел ее всю, он все еще помнит каждый из шрамиков на лодыжках, наизусть помнит все родинки, по которым можно изучать ее личную Вселенную. — Закрой глаза, — и он поднимает ее лицо за подбородок, чтобы удостовериться, что она выполнит этот приказ. — Да, Сэр, — с радостью вспыхивает ее взгляд, прячась под ресницами. Она дрожит, и он тоже, но внутри. Контроль у него, и это пьянит. Осторожно он ведет пальцем по ее шее. Это безобразие нужно убрать, скрыть, вымарать из его памяти. — Отпусти меня, Рей, будь послушной, — ее тело как мягкий воск, скользкий, податливо-пружинистый, — выгнись. Это простой ошейник, и он славно обнимает ее горло. Жесткий и крепкий, скрепленный кольцом с поводком, который Кайло медленно наматывает на ладонь, проверяя натяжение. — Еще, — хрипит она сквозь силу. — Пожалуйста, туже. Сэр... — и хоть это потакание ее капризам, он с удовольствием выполняет ее просьбу. И дергает за поводок, тащит ее по полу, наслаждаясь запрокинутым лицом, пунцовым, преисполненным блаженством, раскинутыми ногами, сияющими золотом под низким светом ламп и вытянувшимся в струну телом, ломким и хрупким. Рей бьется на тонкой нити, сопротивляется и стонет. Стонет так громко, как ей позволяет ее перетянутое ремнем горло: — Еще. О, он так скучал. И с этим не справилось ни расстояние, ни время, ни другие люди. Только здесь, рядом с Рей он счастлив.

***

Он преклоняется перед ее покорностью, смешанной с отчаянием, слизывает соль с пылающих румянцем щек и выкручивает руки за спину, успокаивая. — Тише, малышка, тише, я здесь. Замри, — щиплет, выкручивая сосок, извлекая новые жалобные сдавленные звуки, словно она всего лишь инструмент, покорный воле Хозяина, но это так и есть. — Не шевелись, дай мне разглядеть тебя. Вспомнить заново, потому что пальцы уже отвыкли. Лишенные теплоты ее тела на такой долгий срок, они стали жадными, грубыми, нетерпеливыми, и терзают ее груди, сминая, оставляя багровые отметины. — Я сказал, замри! — его нетерпение передается и ей, и Рей дрожит, вытанцовывая на цыпочках. Жмется к его груди и прячет лицо, хныкая. — Пожалуйста... Сэр... Бен... — ей все равно до щипков или отрезвляющего шлепка по заднице, она трется о него через одежду, возбуждая, и получает свою долю наслаждения, смешанную с болью. Подается бедрами навстречу его руке, нетерпеливая и готовая. — Позволь мне... разреши... — она опускается на его пальцы, ускоряясь. И плачет, всхлипывая, выстанывая, вымаливая прощение. Непокорные Сабы самые сладкие, и он отпускает Рей, затихшую после последнего спазма, чуть ослабляя ошейник, а сам вылизывает ладонь, липкую от смазки, тщательно обсасывая каждый палец и перекатывая на языке чуть терпкий вкус. Она расслабляется и закрывает глаза. И счастливо смеется, совсем как раньше.

***

Он возносит хвалу ее телу, распростертому на постели, тщательно закрепленному, чтобы избежать повторения, и Рей больше не сможет обмануть его своими мольбами. Она нема, и во рту покоится глянцевитый шарик, блестящий от слюны, закрепленный ремешками. Слепа — и ее лицо надежно укрыто повязкой, скрывшей дорожки от слез. Она готова — и это лучший из ее даров. Пожалуйста — соски становятся дыбом, когда он прихватывает их пальцами и щиплет, чуть оттягивая. Прошу — выгибается аркой впалый, смуглый живот. Еще. Рей хныкает сквозь кляп, раздирая ногтями простыню. Больше — и он следит за спазмами, перекатывающимися по ее телу волной, когда вставляет один палец, затем второй и третий, растягивая стенки влагалища изнутри и наращивая темп. Подводит к самой грани, а затем оставляет корчиться, стонать от неудовлетворенности. И начинает снова. За то, что ослушалась его и кончила без спросу. За все то время, что провел без нее.

***

Он находит ее на балконе, прислонившуюся голой задницей к боковым перилам, уставившуюся куда-то вдаль. Снег тает, стекая каплями по бедрам, и сама Рей выглядит такой маленькой и несчастной, что хочется выбить сигарету из ее пальцев и унести внутрь. Закутать в кокон одеял и больше никуда не отпускать. Она поднимает лицо и шмыгает красным, замерзшим под промозглым ветром носом. — Ты выкупил его акции, да? — ее рот еще выглядит болезненно-распухшим, растянутым, а на губе отпечаток зубов. — Это... точно выведет его из себя. — Рей... — Кайло знает, что это бесполезно, и все же говорит снова. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас, ко мне. Она кривится, затягивается и качает головой. — Нет. Еще рано. Я подожду, пока ты не выбьешь землю у него из-под ног, не заберешь все до последнего цента, а потом я приду. Сама. Потому что я не вещь, из-за которой тебе придется начать войну. Он... — следующая затяжка еще длинней, и сигарета вспыхивает алым огоньком у ее закушенной губы. — Он учит меня, как управлять его бизнесом. Банковские счеты, договора, бесчисленные запугивания и махинации. Только этому, — ее зрачки, набухшие, занявшие собой почти всю радужку, удерживают его, не давая отвернуться или хотя бы моргнуть. Это важно, понимаешь, говорит ее взгляд. — Сноук знает, что в другом ему тебя не переплюнуть. Ветер налетает на нее сбоку, ерошит растрепанные волосы, осыпает снежной крошкой, укрывая белой вуалью. — А пока... — Рей еле сдерживает дрожь. Ей холодно, и она уже вся бледная, но на измятых губах расцветает слабая улыбка. — Трахни...те меня, Сэр. Пожалуйста. Разве этому можно сопротивляться?

***

У нее на лодыжках полно шрамов, таких маленьких, что для посторонних они кажутся побледневшей сеткой, широкими браслетами незагоревшей кожи, но Кайло помнит каждый из них. Все они — история. Каждая отметина — это день, проведенный без него, а затем с ним, когда правила поменялись. Он отодвигается от нее, вяло, почти беспомощно после оргазма, из-за которого отнялись ноги, и перебирается к изножью кровати, разглаживая шрамы самыми кончиками пальцев. — У меня нет ножа, — вздыхает Рей и шевелится, задевая пяткой бедро, вызывая целый табун мурашек по телу. — Прости, я слишком спешила. — Булавка? Ее тоже нет, и Кайло приходится подняться самому. Когда он уже может нормально двигаться. Шрамов так много, ровные вертикальные полоски, и он выбирает почти наугад. Перечеркивая его наискосок острым кончиком маленького ножа. Таких, перечеркнутых куда меньше, чем остальных, но однажды — и он прижимается к лодыжке щекой, сцеловывая каплю, выступившую на коже, вылизывая свежую ранку, — это изменится. Скоро они будут вместе.