250 shades of black and white

— Эй, мелкая, — он косится на нее, шмыгающую носом и ожесточенно растирающую сопли по чумазому от грязи лицу. — Ты чего ревешь? — Ничего! — бурчит Рей и отворачивается. Со спины она еще хуже выглядит — майка вся в клочья, и даже не скажешь, что это так модно. Модно — это когда дырки на коленях и пупок голый. А когда лопатки видны, покрытые коркой из песка и запекшейся крови, синие все, нихрена это не модно. Такое чувство, будто ее спиной по пустыне волокли. За ногу придерживая — она же тощая вся, как те дети из Африки. Ну, может, не совсем, но еще немного и вот так и будет. Кожа да кости и большие глаза, блестящие от слез. — Ну и кто это сделал? — Кайло отставляет недопитую бутылку на ступеньку рядом с собой и недовольно хлопает по колену. Так все крутые мужики в кино делают, когда хотят страху нагнать. — Кто? Он же не может признаться, что ненавидит эти ее слезы, пусть она и не из рев, вон как надулась, только бы никто не понял. Понятно все и без слез. Давно уже все с нею понятно. — Никто! — взрывается мелкая, закидывает на ободранное плечо лямку рюкзака и шипит от боли. Да уж, неслабо ее шпана в школе приложила. — Отвали вообще... — она кривится, разглядывая его снизу-вверх, потому что даже усевшемуся на средней ступеньке Кайло она все равно до подбородка еще достает. Если подпрыгнет, конечно, то сравняются. — Шпала! — она думает, что это его должно задеть, но Кайло только хмыкает. Лопоухий хмырь и — на первых порах знакомства Майк Майерс — приятно знать, что хоть кто-то из этого нового поколения детишек, залипающих в свои смартфоны даже во сне, знает классику. До Майерса ему далековато, потому что ни сестры, ни семьи у Кайло нет. Не больше, а вообще. Давно уже нет, вот почему эта мелкая заноза с квартиры под ним его так... бесит. И даже не объяснишь же толком, чем конкретно. Она как мышь вообще, прячется по углам, никогда не шумит, не кричит, не поет, даже дверью входной не хлопает — всем этим занимается ее опекун. Вот его пьяные вопли он слышит отлично, стенки в доме тонкие, и все друг о друге знают даже слишком много. И ведь даже когда этот жирдяй начинает чем-то колотить о пол, наверняка, в горячке после бухла, Рей все равно не слышно. Хотя она там живет, вот так-то. Мышь — самая настоящая. Рей отворачивается от него, кое-как вытаскивает из внешнего кармана рюкзака ключи, но тут же роняет их на пол — пальцы у нее опухшие. Кряхтит, нагибаясь, и крутит задом перед ним. Зад в коротких шортах, и видно даже полоску грязно-белых трусов, тоже в каких-то пятнах. Черт, вот это он точно не хотел видеть, и Кайло отводит глаза в сторону, с терпением какого-то мученика ожидая, когда же эта мелкая уже свалит. А Рей все звенит ключами, пробуя замок и так, и этак, но что-то явно не так, и под конец этой бесконечной пытки она отвешивает двери пинка, сама шипя от боли. —  — Ах ты... Вот же... — она покрывает Платта таким трехэтажным матом, что у Кайло бровь дергается. Из головы вылетает образ смуглых ягодиц, всех в старых, побелевших полосках шрамов, теперь он думает, что у мыши все же есть острые зубы. — Эй! — он и сам не бог весть кто, не принц, не сын президента, но от этой ругани у него зубы сводит. — Какого хрена? Язык с мылом давно не мыла? Рей шумно выдыхает сквозь зубы и горбится, поворачиваясь к лестнице вниз. Один взгляд на него — какой-то не злой, просто обиженный или даже обреченный. Со слезами на ресницах. — Этот мудак запер на тот ключ, которого у меня нет. Пойду... на качелях посижу. В ее-то виде только на детскую площадку заявляться. — Эй... — внезапно для самого себя зовет ее Кайло. Он же ненавидит ее, точно ненавидит, так какого черта! Может, потому что она плачет? А он ненавидит женские слезы, тем более вот такие, бесполезные, не наигранные, они хуже яда. — Пошли ко мне, мелкая. Посидишь там. Он ей даже пиццу закажет. — Нет, — Рей морщит нос. — Вдруг ты маньяк. Ходишь все время в черном. И следишь за мной. Ну охренеть! — Ну и черт с тобой, — Кайло берется за бутылку и пьет. Медленно, смакуя выдохшееся пиво. Ему некуда спешить. — Вали на свои качели. Мне плевать. Она не двигается с места еще с добрую минуту. Стоит, занеся ногу над пустотой, и так и не спускается. Стискивает лямку и наконец бурчит. — Ладно.

***

Он привык жить вот так — не квартира, а хламовник. Стол, заваленный бумагами, пол, заваленный бумагами, шкафы, заполненные бумагами — если их поджечь, полыхать будет до небес. Надо бы начать пользоваться планшетом, он лежит где-то на столе, погребенный под стопками изрисованных листов, но Кайло просто нравится вид черной краски на белом. Планшет не даст провести пальцем и измарать все. Для Рей находится один более-менее свободный ото всего этого барахла стул, завешанный черной одеждой. Вчерашняя байка поверх той, что он наденет завтра, и еще одна, от которой воняет потом. — Кошмар, — косится на бумажное царство Рей. Втягивает носом запах от байки и, не собираясь садиться, бросает на стул свой рюкзак. — Можно мне в ванную? Умыться хотя бы. — Можно, — наверное, это и к лучшему. Этого времени ему хватит, чтобы запихать под матрац, улегшийся прямиком на полу, всякое... Всякое. Она уходит, все еще слегка обалдело косясь на стены, на которых развешаны холсты даже без рамок, заполненные потеками краски. Черное-красное-черное-капля белого. Эта мазня его и кормит. В ванной картин нет, не на что пялиться, и Кайло с облегчением вздыхает, услышав шум льющейся воды, и принимается за лихорадочную уборку в стиле — запихай все куда-нибудь. И он возится с этим, наверное, полчаса, не меньше, когда она наконец скрипит дверью, выпуская клубы пара и сдавленно что-то пыхтит. — Чего? — У тебя... С его места ему виден ее острый локоть, весь сине-черный, и — из-за зеркала — кусок обнаженной спины с точно такими же синяками. — Майка есть? — с каким-то отчаянием просит она. — Подлинее. Кайло хмыкает — она же шорты такие надела, что еще немного, и с трусами спутать можно будет. — Пожалуйста! — Вот, — он подает ей свою старую, не свежую, ношенную, но другой нету. Если не нравится, перебьется, ему-то что. — Бери эту. — Спасибо! — Рей выхватывает майку из его руки так быстро, словно это вопрос жизни и смерти, и захлопывает дверь в ванную комнату. — Пиццу будешь? — кричит Кайло, потому что у нее глаза красные. Это он тоже в зеркале заметил. Словно она там все эти полчаса на краешке ванны сидела и молча давилась слезами. Ее пыхтение из-за двери вроде как сойдет за согласие.

***

Умытая, зачесавшая назад волосы, в его черной майке, больше напоминающей платье, Рей сидит на все том же стуле и каждый раз вздрагивает и шипит, когда он прикладывает к локтю воняющую спиртом марлю. — Так кто это сделал? — снова косится на нее Кайло. Теперь-то они поменялись местами, и уже он внизу, застрял между ее тощих коленок, стёртых до мяса, испещренных белыми полосками, до жути напоминающими порезы ножиком. — Ну? Два здоровенных куска пиццы должны были ее разговорить, но Рей только упрямо мотает головой из стороны в сторону. — Так... Не важно, — на мгновение кажется, будто она снова заревет, но нет, закушенная губа — на лицо возвращается было враждебное безразличие. Странно, если бы это были мальчишки из школы, она бы так не защищалась. — Эй, мелкая, — Кайло берет тон посуровее, умудренный жизнью такой, — если тебя бойфренд бьет, то нахрен его такого. Она хмыкает, словно он бред какой-то сказал, и вздыхает: — Я бы сама его убила тогда. — Тогда кто? — Кайло откладывает на пол марлю, бурую от крови, и берет из упаковки новую, накладывая поверх стесанной на локте кожи и начиная заматывать. — Никто! И вообще... — Рей выдергивает у него из пальцев край повязки. — Что тебе до этого? И правда, он смотрит на нее, взбешенную, побледневшую, с искусанными, в жутких корках губами — какое его дело? Никакое же. Она просто мелкая сопля из квартиры под ним. Какая разница, кто ее мутузит, какой-нибудь придурок из школы или даже ее собственный отец, тот жирный, что в лифт еле один вмещался, пока не доломал. Это ее проблема. — Знаешь... Я пойду, — Рей моментально улавливает, что ей тут не очень рады, и сползает со стула, оставляя на желтой коже обивки красную полосу. Крови так много, будто она себе палец отрезала. Но пальцы-то на месте, все, он проверял. — Ох, — она бледнеет еще больше, закусывая губу, — черт, я думала, что... я не хотела! У тебя есть... — ее щеки вспыхивают краской, — салфетки? Какие еще салфетки?! Тут полотенца мало, откуда из нее так течет? О черт! Доходит. Только сейчас, хотя видел же пятна на трусах. — Нет, салфеток нету, тампонов тоже, — Кайло выговаривает на одном дыхании, — но я сейчас что-нибудь поищу. — Марля, — выручает его Рей. — Марля подойдет. Они оба чувствуют себя придурками. И когда она скрывается в ванной, снова врубая воду, он оттирает стул от красного пятна и думает, что ненавидит ее. По-другому... это и не объяснить.

***

К ночи внизу раздаются тяжелые шаги, грохот входной двери и звук чего-то падающего. Как будто там целый слон на пол свалился. Рей подбирается моментально — Кайло никогда не видел, чтобы так легко и быстро просыпались, будто на автомате — и, цапнув рюкзак, поднимается на ноги. Его черная майка прикрывает окровавленные на заднице шорты, и вообще на ней смотрится куда лучше, чем то тряпье, что носит Рей. — Оставь себе, — машет он рукой, видя, как она растерянно теребит подол майки, не зная, как с ней расстаться. Видно под нею ничего и нету, хотя такой плоскодонке и лифчик не нужен, наверное. — И пиццу оставшуюся забери, — черт знает, что она там ест вообще. Рей как-то особенно недобро на него зыркает, будто бесится, что ее посмели пожалеть, но все же забирает коробку с единственным оставшимся куском — его, между прочим, — и исчезает так тихо, словно призрак. Даже не слышно, как щелкает замок. Кайло ждет. Ждет и ждет и снова ждет, когда же внизу раздастся хоть какой-нибудь звук. Рев, вопль, плач, хоть что-нибудь, и тогда он будет ненавидеть ее больше. Нихрена. Тишина.

***

Она копается возле мусорного ящика, разбирая барахло, оставшееся после чужого выселения. Прогнивший диван Рей не интересует, а вот системный блок и помятый чайник с отломанной ручкой очень даже. Выглядит она точно так же, как и неделю назад — серое тряпье, изодранное, намотанное на худой спине и закрепленное десятком узелков, короткие шорты и сбитые кеды. Его черную майку она, наверное, сбагрила на барахолке как самое приличное, что у нее было, за десятку. На тампоны. — Эй, мелкая, — тянет Кайло, здороваясь. Руку поднять и помахать не может — холст такой здоровенный, что он еле донес его, не улетел только потому, что сам тяжелый. — Не бери его, — кивает он на чайник, — я тебе свой отдам, — те чуваки, что съехали, каждую ночь шлюх таскали, не хватало только и ей заразиться чем-нибудь. — Не надо мне твой. Меня и этот устраивает, — огрызается Рей, прижимая к груди свое новообретенное сокровище. Нет ну, если она в нем цветы выращивать будет, то в самый раз. Какую-нибудь колючку, как сама. — Ну и хрен с тобой, удачи , - боком, как краб, втискивается в подъездную дверь Кайло. И тут до него доходит. У нее что — компа своего нет? Если подумать, он даже с мобилкой Рей ни разу не видел. Хреновая у нее жизнь, если даже телефона нету, чтобы звонить... Кому-нибудь. У нее же должен быть хоть кто-нибудь, ну помимо отца, который вряд ли ответит ей, будучи три четверти своего обычного дня в пьяной коме. Выставив холст у стены, он лезет в коробку на самом верху шкафа. Эти доисторические мобильники ей не подойдут, они же все разбитые — Кайло разглядывает их по одному, перебирая. Расколоченный об асфальт, этот он швырнул в стену, тот попросту треснул пополам — их воскресит только чудо. Но истертый, потерявший серебристость квадратик айпода он зажимает в ладони и с ним спускается вниз, к почтовым ящикам. Черта с два ее отец сюда хоть палец свой жирный просунет. Пусть... пусть слушает. Лучше так, чем если она, как и все подростки, начнет врубать какую-нибудь хрень на полную катушку. Но она же и так никогда не шумит.

***

Она полусидит-полулежит на крыльце, откинувшись на выставленные в качестве подпорок локти, в бикини, подходящем для пляжной вечеринки, и джинсовой юбке, лениво покачивая ногой и отстукивая в такт мелодии, несущейся по наушникам. Больше никто не слышит, мир пуст, оглох, заплыл вязкой тишиной майского выходного дня, но Рей плевать. Кайло наклоняется над нею и выковыривает один наушник, вкладывая в свое ухо. — Эй! — дергается от неожиданности Рей. — Дерьмо, ты... — она шумно выдыхает. У нее нос весь в веснушках, а на щеке царапина. Свежая. Будто чем-то тупым резали. Или бросили в лицо ключи. — Ты напугал меня, Рен, — теперь она зовет его по фамилии. Никаких долговязый урод, мудила и маньячина. Значит, плеер ей понравился. — Это... — тут же подтверждает она. — Спасибо. Мне он не был особенно нужен, — это такая попытка оправдать свою нищету, он в курсе, так что Кайло невозмутимо кивает. — Но и тебе он тоже не подходит. — Это еще почему? — такое дурацкое утверждение сбивает его с толку, и он таращится на эту соплю, все еще кивающую в такт музыке. И это его старые песни, Кайло сотку готов поставить, что Рей ничего не загружала. Ах да, откуда? Она не сможет даже заплатить за песню, что ей понравится. — Ну и ладно. Он окидывает ее взглядом — для мая холодновато вот так лежать, выставив почти полное отсутствие груди в крошечных лоскутках. Обычного рюкзака, в котором она таскает всякую хрень, тоже нет. Прогуливает, что ли, или каникулы? Черт, он уже и сам не помнит, когда там в школе каникулы. Теперь это все кажется ему... безнадежно забытым и совершенно далеким от реальности. — Снова домой попасть не можешь? Рей вскидывает голову: — Нет. Я просто не хочу туда. Мне и тут... неплохо. Неплохо, конечно, сидеть в короткой юбке на каменных ступеньках. — Пиццу будешь? Она морщит нос, поигрывая проводком от наушника и молчит, словно набивая себе цену. — Дам тебе выбрать, — предлагает он, сдаваясь. Черт, уже второй раз за месяц он играет в доброго ангела, да еще для кого? Для Рей? Спятил совсем, наверное. — Пепперони. И ананасы, хочу ананасы, — выпаливает Рей и начинает подниматься на ноги. — Это разные вообще-то. — Плевать, — она смотрит на него исподлобья, повторяя с нажимом. — Пепперони и ананасы! Да понял он уже, понял.

***

К вечеру она совсем обживается у него в хламовнике. Спокойно переступает через стопки книг, разложенные на полу по значимости. Теория цвета и все нужное возле стены, всякая макулатура поближе к проходу. Ни разу не задевает шаткие столбики, садится на его стул, уже отчищенный от тех знаменитых пятен крови, подбирая ноги, стаскивает со спинки байку и продевает в нее руки. Рей морщится, принюхиваясь: — Ты бы стирал ее, что ли. — Ты бы свою носила, — не остается Кайло в долгу, поглядывая искоса. Ему не нравится то, что он делает, но это единственное, что он может. Портить чистые холсты своими стремными рисунками. Конкретно этот похож на Рей издалека. Не ту, что сидит на стуле, поставив кеды на самый краешек, и приглядывается к его судорожным движениям. Другую. Ту, какая она... настоящая. Сорняк, тянущий свои цепкие колючки по камню. — И что это? — ее гипнотизируют его медленные, размеренные движения — набрать черной краски на кисть и вести-вести-вести, не отрывая руки от полотна. — Ты, — Кайло обмакивает кисть снова и принимается за нижний правый угол, добавляя туда подобие решетки. — Ясно, — по ее слегка озадаченному взгляду ясно, что нихрена не ясно, но это же Рей. Может, она просто любит бесить его. — Все с тобой ясно. Она нагибается за еще одним куском пиццы, жует быстро, как тот самый голодный ребенок из Африки, а затем с сожалением вздыхает. — Что? — чего она снова? — Я книжки дома оставила. Она еще и читать умеет? Удивительно. — У тебя, может, есть... — Рей оглядывается, но без особой надежды. — Компьютер какой. — Ноут есть. Под подушкой, — он сегодня щедрый, но это потому что кисть идет легко, а черный ложится поверх белого яркими, четкими мазками. — Там пароль... Рей добирается до кровати и присвистывает. — Неплохая коллекция! — в руках она держит один из его любимых номеров, девчонка на обложке уже порядком поистрепалась, но все еще упорно держится за свои смуглые сиськи. — Да уж. Секунду или две они оба молчат, пялясь друг на друга. Рей с каким-то ожесточенным удовлетворением, он же сейчас провалится на месте, потому что... это не то, что ему хочется о себе рассказывать. Или показывать. — Положи обратно и вообще не лезь, куда не просили! — Кайло отбрасывает кисть и поднимается на ноги, добираясь до постели за считанные секунды и забирая журнал. — Но ты сам... Он сам. Нет, серьезно, он сам отправил ее заглянуть под подушку. Черт. — Вот, — Кайло прячет журнал под матрац, открывает ноут и выстукивает пароль. Слава богу, что заставка — это просто черный фон, а не еще больше голых девчонок. — Сиди и учись. Когда он поднимает на Рей взгляд, через добрых полчаса, она все еще в его постели, сидит, по-турецки сложив ноги и ожесточенно шевелит губами, запоминая что-то про себя. На остальной мир, включающий в себя Кайло, вопли соседей с верхнего этажа и вой сирен под окном, ей плевать. У нее плотный кокон, сквозь такой не так-то легко пробраться.

***

Две недели подряд ее нет на ступеньках. И в коридоре. И даже на детской площадке, занимающей детские качели, в которые кто-нибудь побольше, поплотнее и не влез. Ее нигде нет. Кайло прислушивается к топоту ее отца, когда тот, кряхтя, поднимается по лестнице и костерит правительство и владельца дома, не способного починить один сраный лифт, но Рей там ни разу не упоминается. Она появляется сама. Попозже. Одетая не по погоде — конец мая на носу, и город окутан душной пеленой, — а она как будто из другого времени выпрыгнула. Тяжелая куртка, плотные штаны, обмотанные поверх привычными тряпками, здоровенные перчатки, явно мужские, и сапоги. — Ты... — Кайло ошарашенно пялится на нее сквозь приоткрытую дверь, босой и в одних пижамных штанах, хотя их бы он тоже содрал вместе с жаркой кожей. — Ты чего тут... Рей мнется, старательно опуская глаза и держа взгляд на уровне его груди. — Ты водить умеешь? Какой... однако вопрос. — Да, — кивает он, и до него доходит. Вот к чему весь идиотский наряд. — Мало проблем было, новую нашла? — Научишь меня? Нет, хочется ему ответить, запереть дверь и опустить голову под ледяной душ. Он будто вареный, полудохлый, даже не рисуется ничерта. — Ладно. Он хватает со спинки стула байку и накидывает поверх, даже не застегивая. Чистых маек как назло ни одной, все попрятались по углам. Всовывает босые ноги в кеды и, взъерошив липкие, грязные волосы, выбирается из дома. Это байк. Не машина. И Кайло понятия не имеет, что теперь будет делать. — Где ты его нашла? — это первый и самый важный вопрос. Потому что у девчонки, которая даже телефона своего не имеет, не может внезапно из ниоткуда появиться байк. И хороший. Рей мнется, кусая губу: — Дал друг друга, — ее взгляд так и умоляет больше ни о чем не спрашивать. Друг друга? Это такой эвфемизм от слова сперла? И даже номер не сняла, вот балда. С другой стороны, может и не крала — за все те дни, что она провела вроде как в его квартире, даже салфетки лишней не снесла. — И ты предлагаешь мне... — он еще никак не понимает, что теперь ему с этим все делать. Да, у него есть права, да, он когда-то пытался сесть на байк, но давно, когда ему было пятнадцать. Да, двадцать лет тому. — Ну ты же знаешь, как на нем ездить, да? — взрывается Рей. Как будто он издевается над нею. — Все крутые мужики вроде тебя должны... — она говорит, а потом думает, это заметно по ее лицу. И громко щелкнувшим зубам. Такой комплимент так просто не отвергают, тем более от мелкой соплячки, которую он все еще терпеть не может. И Кайло, почесывая щетину на подбородке, начинает вспоминать. Как не убиться, сев за руль в первый раз. Это сложная задачка.

***

В этот раз вопль один. Такой громкий, что кажется громом посреди тишины. Кайло дергается, просыпаясь. Садится на постели, щурясь и привыкая к темноте. Ему почудилось? Снизу что-то гремит, будто кто-то перегрызает мебель зубами. Или пилит. Или... вариантов дохрена, но в два часа ночи об этом не очень думается. Когда все затихает, слабый скрежет остается. Будто кто-то все еще скребется по двери, будто... Кайло выбирается из постели и отпирает входную дверь. Ну да, не почудилось. Рей сидит, вжавшись в косяк двери, старательно заслонившись от него рукой. — Ты чего? — она все молчит, напоминая призрак из тех фильмов, где она должна поднять лицо, а там ни глаз, ни рта, только зубастая прорва. — Эй... Рей, ты... — когда он наклоняется к ней, в тусклом свете коридорной лампочки видит, что у нее щека вся черная. — Твою мать. Рей все еще отворачивается и качает головой: — Я еще чуть-чуть... чуть-чуть... — шепелявит она, еле двигая челюстью. — Я не хочу... И ее никак не оттащить, не забрать, не взять на руки, она прилипла вся к этой чертовой двери, напоминая ему бродячую кошку, даже котенка. Это не его дело, это вообще не его проблема, повторяет он про себя, снова и снова, пока от этих слов не начинает нести фальшью. Не его забота. Он вообще ничего никому больше не должен. И она не пойдет с ним. Он несется обратно, спотыкаясь о разложенные на полу картины, рушит шаткие книжные домики, в которых нет никакого толка, гремит дверцей морозилки, вытаскивая пакет с ледяными кубиками. — Вот, — протягивает он ей обжигающе-холодный брикет и садится на пороге рядом. Она почти голая, в очередной драной майке и белых трусах, вся из острых углов и старых, плохо заживших шрамов, искореженная, вздрагивающая, когда Кайло пытается ее обнять. — Ты... — тот глаз, что еще не заплыл, весь грязно-ржавый в мутном свете, белка не видно, одни лопнувшие сосуды. — Ты можешь сделать кое-что для меня? — от голоса остается только сипение, надсадное, яростное. — Я хочу... я его... сама его возьму и...- но конца не будет, она рвется, содрогается сухими, яростными всхлипами и утыкается в его плечо. Лампочка щелкает, гаснет, загорается снова, напоминая кошмар, под аккомпанемент из ее вздохов и грохота внизу, словно кто-то бьется головой о стену. Что-то внутри заходится от неприязни, от желания скрутить ее цепкие руки и отбросить, пинком вытолкать Рей обратно за порог и захлопнуть намертво дверь, потому что он больше не будет проходить через это. Даже из-за мелкой девчонки. Поздно. — Я что-нибудь придумаю.

***

Три. Четыре. Четыре с половиной... Пять, и она наконец успокаивается и замирает на его плече, проваливаясь в тревожный сон. Пять утра — и он тащит ее в свою постель, потому что больше некуда. Укладывает в центре, с ожесточенным безразличием разглядывая ссаженные колени и синяк на плече, а сам приваливается сбоку, укрывая их одним одеялом. Сон приходит быстро, бесцветный, бессмысленный — пятна черного на алом. Когда-нибудь в них что-нибудь проявится, по крайней мере так считает психолог, которого Кайло все еще посещает раз в месяц. Но еще рано. А к обеду он просыпается, обняв эту мелкую соплячку, прижавшуюся к его груди и обхватившую его руками и ногами. — Эй... — Кайло трогает ее за локоть, он-то может проспать, он вообще все, что угодно может, ему не шестнадцать. — Эй, мелкая, тебе никуда не надо? Лучше бы молчал. Рей вздрагивает, точно не спит уже давно, и морщит опухшее лицо. — Надо, — скрипуче шепчет она и рывком выпутывается из одеяла и из кольца его рук. — Спасибо за все. Мистер Рен, — последнее звучит как хороший такой плевок, очень от души. В одном белье, кривясь от боли, она сбегает из его квартиры, и хорошо, если никто из соседей не заметит, потому что тогда ему конец.

***

В неделе сколько... семь дней? Сегодня пошел десятый. Или пятнадцатый, Кайло толком не может сосчитать. Жара спала и вместе с нею вялая сонливость, и теперь он может рисовать даже днем, обложившись на полу всем необходимым — еда, бутылки с пивом, чтобы далеко не отходить. В последней слишком мало черного. Слишком. Там вообще все неправильно, там все белое, а черное одними линиями, бесконечно-кружащимися по самым краям, но не способными подступиться к центру. И ни пятнышка красного — он тут же вспоминает ее подбитый глаз, и ему сразу становится дурно. Рей теперь только носится по лестнице туда-сюда, будто у нее пятки подожгло. Из квартиры и в никуда, а потом обратно, тяжело дышащая, вспотевшая. Если бы не видел, что одна бежит, подумал бы, что она снова байк сперла и за нею вся полиция города носится. И на тренировки тоже не очень смахивает — такой темп ее скорее убьет, чем сделает сильной. Он выбирает правильное время и место и садится на ступеньки, глядя, как она, хрипя словно зомби, ползет цепляясь за перила. — Как жизнь, мелкая? — косится на нее Кайло. Боже, ее кто-нибудь вообще кроме него кормит? Кажется, она еще больше отощала, и синяки под глазами с Марианскую впадину. — Наркоторговлей занялась? Рей вздрагивает, явно не ожидая встречи. И такого вопроса. — Нет, — она вытаскивает ключи и ловко вскрывает замок — в этот раз все подходит, и у нее нет времени болтать с чудаком с квартиры наверху. — Просто работаю. Работает. Хм. Кайло остается на еще один круг. — И кем работаешь? — начинает он сходу. Время уже позднее, и ему осточертело сидеть на холодных ступеньках, задница квадратная вся. А пива больше нет. — По-разному, — Рей выглядит еще более уставшей. Настолько, что замирает возле двери, прислонившись к ней, и чего-то ждет. Не его же идиотских вопросов. — Много денег надо? — у него не то, чтобы кругленькая сумма на счету была, картины нужны только таким же чокнутым, как и он сам, чтобы в них видеть какую-то частичку себя, но на что-нибудь... может, и хватит. — Я сама разберусь, мистер Рен, — это ее новая тактика. До свидания, мужик, я тебя знать не знаю и вообще. Но потом вскидывает подбородок и слегка улыбается. Улыбается, черт побери! — Мне еще немного осталось. К выходным как раз наберется. Наберется? На что? Новый телефон? Ноут? Старая машина? Поездка в Диснейленд? Что еще нужно подросткам? — И пиццу не будешь? — это крайнее средство, но другого Кайло так и не придумал. Рей морщится, отлипая от двери, и шевелит плечами, разминаясь. — Неа. В платье не влезу.

***

Это что-то, для чего нужно платье. Или это платье, но тогда что за оно, если для его покупки нужно месяц носиться с подработки на подработку. И зачем ей оно вообще? Он привык видеть ее в этих самых странных обмотках. Теперь уже понимает, зачем они ей. Теплые, можно отвязать ту хрень, перекрещивающую талию, и замотаться вечером. Или под голову себе устроить. А еще синяки хорошо прячут. Платье? Рей и платье?

***

По лицу сразу заметно, что что-то случилось, больно оно... неживое. И по походке, и по сгорбившимся плечам, и по... он просто слишком много об этом думает, может, ничего и не случилось, может, все только кажется. — Эй, — вяло машет Рей рукой, позабыв даже про свое любимое "мистер". — Можно мне? — и тянется к бутылке, которую Кайло держит еле-еле, боясь выронить от неожиданности. — Нет. Я не стану спаивать несовершеннолетнюю соплю, даже не проси, — пытается одернуть руку он, но не успевает. — Если что, скажешь, что напала и отобрала. И ты сопротивлялся, — она храбро делает глоток и кривится, плюясь. — Фу. — Вот и нечего пить, — знать бы еще, в какой момент он превращается в старого брюзгу, может, заткнулся бы вовремя. Но увы, нет. — А то станешь как твой... — Он мне никто, мы даже не родня, — тут же каменеет она и горбит плечи. — И я такой не буду, никогда! — недопитое пиво Рей впихивает ему обратно, щедро разливая на джинсы, и отступает назад, к нижней ступеньке. Вот так поворот, тогда почему... А это не твое дело, не утихает мерзкий голос в голове. Вот и заткнись. — А что с платьем? — вот, еще лучше вопрос, после которого она делается совсем неживой и ломко ведет плечом. — Купили. А другого я не нашла. Так что лучше вообще никуда не пойду. Угостишь меня пиццей? — все эти ее недомолвки хуже иголок в мозги. Он уже вообще нихрена не понимает. Два лишних куска, чтобы добиться от нее хоть какого-то оживления. — Да просто платье, оно было таким... — Рей облизывает нижнюю губу, красную от кетчупа, и размазывает остатки тыльной стороной ладони. Устроилась на матраце с ногами и раскачивается, обхватив себя за плечи и глядя в никуда. — Моим. И дешевым. И единственным. — Так может, выберешь другое? — по глазам видно, что она уже никуда не пойдет. Не хочет. — Найди такое же, но чуть другое, вот беда, — у него вообще вся одежда одинаковая, и Кайло плевать, что написано на сегодняшней футболке и чем она отличается от вчерашней. — Я... — он ногой отпихивает в сторону одну из мешающих картин и наклоняет голову, уставившись на ее грязный подбородок. Надо бы подать салфетку. — Я могу добавить, если что. Но с одним условием. — Каким еще? — моментом ощетинивается Рей. — Я не стану делать тебе всякое за деньги! Он вообще-то просто хочет ее фотографию. В этом самом чертовом платье. Потому что представить не может их вместе: Рей плюс нормальная одежда. Это же из какой-то другой вселенной. — Нет, не надо. Пришлешь мне фотку и все. Чтобы я знал, что ты их не на наркоту пустила. Или на что-нибудь еще такое. — А ты тогда просто со мной сходи, проконтролируешь, — она язвит с торжественной гримаской на лице, будто бы точно знает, что он не рискнет. Шляться по магазинам с девчонкой — это вообще не для него. — Да не вопрос. Вот доедим, и пойдем, — соглашается Кайло. Рей закашливается, подавившись куском пиццы и очень напряженно молчит. До самого магазина. — Красное. — Белое. — Я хочу красное! — А я хочу белое. — Ну так сам его и носи. Они переругиваются возле примерочных кабинок. Рей с таким напором держится за свое красное, на самом деле даже не плохое, просто этот цвет будто вырезает ее из общей картины и делает слишком уж отдельной. Она сама в нем настоящая картина, хоть в галерее выставляй. А белое куда проще, лучше, и оно напоминает ему о собственной мазне, вывешенной на голых стенах без рамок — холст, деревянные рамки и краска. Ничего лишнего. И никаких больше ассоциаций с ее подбитым глазом. — Я дам деньги на белое, — решает Кайло и скрещивает руки на груди. Да, он тут самый главный, платить-то ему. Девушка-консультант нервно округляет глаза и хмыкает, стараясь держаться подальше. — Но это же просто школьные танцы, а не свадьба! — последний довод Рей его совершенно не убеждает. — Ты не можешь так просто не слушать, что я говорю! Я же уже пять раз сказала, красное. — Белое. Снимай его и отдавай консультанту, она отнесет на кассу, — второе она тоже относит с собой, и, пока Рей не оделась в свое рваное тряпье, лишь отдаленно напоминающее подростковую моду, он платит за оба. Потому что они ничего не увидят в этом чертовом красном — цвет как цвет, а свои ассоциации, как и свое мнение Кайло по-прежнему должен засунуть поглубже. — Спасибо, — она делает такие глаза, будто вот-вот расплачется или завизжит, или заскачет по магазину дикой козой, а потом поднимается на цыпочки и чмокает его в щеку, звонко и бурно, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Братишка. Ну да, это хоть немного спасает ситуацию. Немного.

***

Он видит ее в белом, отправляющуюся на этот самый бал по случаю окончания школы или что-то вроде. В грубых ботинках, увязанных шнурками до щиколоток, а дальше расхлябанных, высунувших кожаные язычки наружу, будто так модно. Но в этом вся Рей, и ей идет, она почти такая же, как и всегда. Только без узелков и синяков. Вообще надо бы спросить, почему она так поздно пошла учиться, но... нет. Это не его дело. — Готова? — спрашивает Кайло, разглядывая ее со своего любимого места. Пора на ступеньку уже коврик постелить, чтобы задница не так млела потом. — Все же не красное? — Неа, — Рей теребит выпавшую из-за уха прядку волос. — Его я вернула обратно, а на эти деньги накупила бухла и презервативов. Чего? Ты же сам сказал, что тебе оно не нравится! — Ага, — не нравится. Но это не его праздник. — Не напивайся там. И постарайся на своих двоих домой добраться. Или... такси вызови, — в пальцах Кайло крутит свернутую в трубочку двадцатку. — На. Когда она сбегает по лестнице и исчезает, он думает о том, что давно не рисовал. Белым. Эта картина вообще не для него и не о нем, его самого тут вообще нет, так что и черного не будет. Белое.

***

Это повторяется снова. Хлопок двери, удары. Вопли. Низкие, безумные, лишенные какого-либо смысла, словно ревет безмозглое животное, не человек. В этот раз она кричит в ответ. Если бы это могло закончить все. Нет, дальше следуют новые удары, сдавленные стоны, а затем тишина. В этот раз Кайло не ждет, пока заскребутся в дверь, он выходит и ждет ее сам. В разорванном платье, лиф держится на одной бретельке, красном от крови — целая цепь пятнышек от подбородка и по шее вниз. Свежая, алая. В одной руке Рей держит то, другое платье, что уцелело, другой прикрывает хлюпающий розовыми пузырями нос. — Можно я зайду? — она звучит глухо, будто ей не только нос разбили, будто вся она сломалась изнутри. И держится на одном упорстве. Рей не ждет, пока он ответит. Подныривает под руку и идет внутрь. Под аккомпанемент грохота внизу — наверняка Платт снова взялся за мебель. — Через два года я сама по себе буду и никогда сюда не вернусь, никогда! — она скользит в темноте, огибая книжные домики, картины, выставленные на полу, и замирает у постели. — А еще он собирался... он хотел меня... — она разливается целым океаном слез, безбрежным, соленым и навзрыд. Валится на матрац как подкошенная и рыдает там. — Я не хотела, я ничего не сделала, я же... я только... — Тише, — находит он ее по белому пятну платья. По запаху крови. По громкому плачу, от которого режет уши. Он ненавидит ее сейчас, а заткнуть не может, только гладит по плечам, уговаривая "тише-тише", а надо бы громче, а оно ведь останется внутри, прорастет черным ростком и никуда больше не денется, сколько ни марай бумагу, холсты, стены и себя. — Я... — Рей сглатывает слезы и шмыгает носом, — я убью его! У тебя есть пистолет? У тебя... — слова снова ломаются, дробятся эхом, — п-п-пистолет ес-с-сть? У всех он ест-т-т-ть, а-а-а-а-а-а... — монотонная нота вгрызается в мозги, вызывая слишком много воспоминаний. Слишком много красного под черным. — Заткнись! — встряхивает ее Кайло. — Заткнись уже. Заткнись просто... — красными должны были лужи, липкие, холодные, он ступил в одну такую, и она пропитала штанину до колена. Черными -люди, лежащие ничком. Белого там не было ни капли. — Хватит, — его руки ожили и командуют парадом. Отпихивают Рей назад, цепляясь непослушными пальцами за лямку, за подол, рвут, рвут и снова рвут, комкают и хватаются снова. Пока от нее не остается и капли белого. Черное и слезы. Вкус крови по губам и подбородку, который он вылизывает жадно, травясь этой солью. И жалобные, мяукающие стоны, за которыми прячется Рей. Он поднимает ее на руках, легкую, острую, и усаживает на себя, комкает ластовицу трусов, спихивая ее в сторону, и нервно мажет ладонью по промежности. Лучше бы там хоть какие-то волосы были, мелькает бессмысленная, лишняя мысль, а то будто трахать ребенка. — Мне шестнадцать, — всхлипывает ему на ухо Рей. — Только... только ты не... — Тихо! — он приподнимается на коленях, стаскивая пижамные штаны и тыкается членом в ее бедра, отчаянно теряясь в темноте, душной, пропитанной ее страдальческим желанием. Вот — он наощупь находит мягкие, совсем сухие складки, на ощупь как бархат, снова сражаясь с трусами, которые содрал бы ко всем чертям, но других у Рей нет. Обхватывает член ладонью и приставляет ко входу. Черт, это будет больно. Ей будет больно, ему тоже, но какой у них в самом деле выход. — Скажи, что хочешь меня, — требует он, чуть подаваясь вперед и втискивая головку члена между складок. — Я... я... — Рей всхлипывает, послушно кивая, и ее лоб больно стукается с его, так что искры летят. — Я хочу тебя, — сказанное на автомате, оно ничуть не похоже на правду. — Скажи, что любишь меня, — толкается он снова, опуская ее на член еще немного. — Я... я... люблю тебя, — что-то в ее надтреснутом голосе оживает, выскальзывает вместе с очередным полустоном-полувсхлипом. — Я люблю тебя, — повторяет Рей, трясясь, и сама раскачивает бедрами, будто ей нужно куда больше, а он удерживает ее на краю пропасти. — Скажи нет, — требует Кайло. Одно нет, и все закончится. — Но я хочу тебя! — ее накрывает, и она бьется в его руках, прижимаясь, вдавливаясь, будто это сольет их воедино и больше никогда не разъединит. Она насаживается сама, вскрикивая, замирает, привыкая к новому ощущению, и двигается. Всхлипывая с каждым толчком. От ее кожи несет кровью, она внизу вся мокрая, скользкая как угорь, и бедра шлепаются друг о друга с отвратительно-прекрасным звуком. Но она черная — ни лица, ни глаз, ни страдальческой гримасы на лице — она живая, и сердце ее колотится так, что он буквально слышит это, когда Рей опрокидывает его назад и оседлывает, стиснув бока своими острыми коленями. — Мне больно, — жалуется она. — Почему мне больно? Потому что по-другому не бывает. Ему тоже больно. Кажется, он порвал себе уздечку. И его мозгов хватает только на одно — не кончить в нее, потому что этой мелкой соплячке всего шестнадцать, и это ее первый секс. Кайло скидывает ее с себя и судорожно выдаивает сперму себе на живот, марая воздух густым, телесным запахом, смешавшимся с — почему-то — резкой нотой свежей краски. Внизу, наверху, в центре комнаты — везде тишина. — Ты убьешь его? — Рей неловко, шипя от боли, подползает к нему под бок и трогает себя между ног, размазывая кровь, никак не в силах остановиться. — Пожалуйста, Рен... — она даже не знает, как его зовут. На самом деле. Она нихрена не знает. — Пожалуйста, сделай что-нибудь, потому что я... — Я что-нибудь придумаю, — обещает он. А потом он встречается с ними всеми. Во сне они не такие, какими были в тот, последний день. Они больше не состоят из трех цветов, у них их вообще нету. Они же призраки, дым.

***

На восходе он видит картину. На полу. Ту самую, что бросил недорисованной, где была "его" Белая Рей. От белого и капли не осталось, все залито алым. Опрокинутая банка со сбившейся крышкой валяется неподалеку, замарав не только холст, но и половицы. Тут будто кого-то расчленили. — Ох, — кривится Рей, прикрывая рот грязной ладонью в сухих корках. — Прости. Прости, я не видела, что там была... — Не важно, — качает головой Кайло. Все так, как должно быть. — Тебе нужно одеться. Он выбирается из постели — там тоже полно красного, только побуревшего за ночь, — и, забрав с собой телефон, идет в ванную. Запирается на замок и, включив воду, звонит в службу соц-опеки. Это не его дело. Это не его дело. Это вообще не его дело. — Да? — чужой голос в динамике телефона кажется таким мягким, спокойным, что он вываливает ей все, включая и его настоящее имя. За Ункаром Платтом приезжают через полчаса, не больше. Рей, не нашедшая ничего получше, надевает то самое красное платье, и теперь нервно теребит подол, глядя то на Кайло, то на картину. — У тебя... — наконец она решается. — У тебя есть... — только не пистолет, молит про себя Кайло, больше никакого оружия, он поклялся больше никогда не брать его в руки, — деньги? — Что? — он поднимает голову и растерянно смотрит на нее. — Я не дам тебе деньги на пистолет. — Нет, — она кусает губу. — Я могла бы... ты мог бы уехать со мной? — Куда? — Не знаю. Куда угодно. Я подделаю права, и никто не придерется. Имя сменю. Волосы отрежу, все, что угодно. Просто... ты мог бы... — Нет, — качает он головой. Слишком поздно. У него нет этих двух лет. Внизу раздаются громкие шаги, много шагов и требовательный стук в дверь. А затем грохот. — Что ты сделал? — тут же понимает она. Бросается к окну, где маячит полицейская машина с мигалками, а затем к нему, пытаясь трясти, пинать, кусаться. — Что ты им сказал? — Правду, Рей.

***

Это, наверное, единственный день за все время его жизни тут, когда Кайло видит Платта трезвым. В засаленной рубашке, обтянувшей массивное брюхо, он стоит позади пары копов и трясет жирным пальцем, указывая на него. — Вот он. Тот ублюдок, что вечно приставал к моей девочке. Крутился возле нее, шмотки ей покупал, вот, поглядите на нее, разве ж кто так своего ребенка оденет? — теперь он тыкает в Рей. — Пойдем домой, деточка. Все закончилось. Все хорошо, — его голос убедительно трескается, изображая настоящую заботу. — Сэр? Ваши документы, сэр? — молодой коп глядит на права, которые ему подает Кайло, и наклоняется к динамику, подвешенному на груди. — Пробей мне, пожалуйста, да, Бен Соло. — Бен? Бен Соло? — она оживает, дергаясь. — Почему он назвал тебя так? А почему ее зовут Рей-из-ниоткуда? Кайло пожимает плечами и отворачивается к копу. Тот уже отстраняется назад, действуя быстро, и отцепляет от пояса наручники, значит, знает. Значит, уже передали. — Повернитесь, пожалуйста, мистер Соло. Я вынужден арестовать вас и отправить в участок для дальнейшего разбирательства, — его напарник уже вскидывает пистолет, направляя в лоб Кайло. — Вы нарушили условия вашего досрочного освобождения, поэтому с вами будет разбираться ваш надзиратель. Мисс? Мисс Платт? Отойдите от него, пожалуйста. Она отходит. Прячется где-то в глубине квартиры, гремя банкой с краской, будто пиная ее. А потом возвращается и сразу кидается к Ункару, занося нож над его грудью, размеченной клетками, идеальными для попадания. — Ублюдок! Это все из-за тебя! Ты... — она пытается ударить, но Кайло успевает поднырнуть, вклиниться третьим, забирая все на себя. И в себя. Красное. На черном его почти не видно.