250 shades of black and white

— О господи, Бен, хватит вести себя так, будто это конец света! — она смотрит на него с другого конца здоровенного стола, поджав губы, и раздраженно мнет утреннюю газету. — Это всего лишь на несколько недель. Я все решила, вопрос закрыт. С его матерью спорить бесполезно. Это... ну как пытаться сдвинуть с места Большой Каньон. Абсолютно бессмысленное занятие. — Но... Но... — он все же старается. Нахрена им еще кто-то в доме? Грязный приютский выкормыш, чей-нибудь ублюдок без мозгов, который в первую же ночь попытается влезть в сейф или угнать отцовскую развалюху. Это же очевидно. Отбросы общества все одинаковые. Бен и без того видит их каждый день в школе. Среди нормальных парней и девчонок они выглядят как кучка сектантов из костюмированного исторического фильма, все в сером — кто в наше время еще таскает форму, да такую убогую, потрепанную, держатся особняком. Им даже отдельный автобус выделили, наверняка, чтобы остальные — нормальные люди — не поумирали от их вони. И теперь одна из этих крыс будет жить у них дома? Ну нахрен. — Ты могла бы просто сбагрить их в какой-нибудь другой приют, подальше отсюда, нет? Лея смотрит на него поверх очков, усевшихся на кончике носа — для человека с идеальным зрением они всего лишь своего рода прикрытие, дымчатые стекла должны прятать взгляд, который сейчас сверлит его. — Нет. Это приют нашего города, и как мэр я сама решаю, что будет с детьми. И если кто-то решит последовать моему примеру и приютить на пару недель ребенка, то это ему обязательно зачтется. — Пап? — понимая, что это бесполезно, он пытается надавить на отца. Но тот — как обычно — делает вид, что его это не касается. Его вообще ничего не касается — он сваливает из дома на три недели из четырех каждый месяц, и это в лучшем случае. Иногда его нет по полгода, так что Бен практически и не представляет себе, каково это, чтобы он взял однажды встал и высказал все, что думает. Нет, ему проще собрать сумку, поцеловать мать в щеку — как будто это нивелирует скандалы неделей раньше — и свалить в закат на старом Соколе. Хан хмыкает и пожимает плечами. Осталось еще пару дней, а потом он исчезнет, так что ведет он себя так, будто его уже тут нет — привыкай, пацан, чтобы потом не расстраиваться. — Твоя мать знает, что делает. Так что слушайся ее, Бен. — Ну и где вы ее поселите? — для мэра у них откровенно хреновый дом, тесный и небольшой. Все потому, что она не берет взяток, не водит дорогой Порше, как их прошлый мэр — Сноук, она вообще ведет себя так, будто это не работа, а призвание. Да и зачем им большой дом, если их большую часть времени всего двое? — В чулане, как Гарри Поттера? — В твоей бывшей детской, — Лея и глазом не ведет, допивая чай, и с громким звоном ставит чашку на блюдце. — Будь добр, до вечера разбери свое барахло и вынеси все на мусорку, хорошо? Это даже не вопрос, это констатация-мать-его-факта. Бен кривится и сваливает из кухни, не забыв хлопнуть дверью. Он еще слышит, как они снова начинают ссориться, даже не стараясь приглушать голоса, будто его физическое отсутствие рвет шаткую плотину перемирия. Она виновата, что он такой, он виноват, что не воспитывал единственного сына — во всем виноват Бен. Ну ничего — скоро ему тоже будет кого обвинить. Бен идет к себе, и в голове его рождаются идеи о мести, одна лучше другой. Этот урод, что будет спать в его личном чулане, еще пожалеет о том, что его приютили.

***

К чему он не готов — проведя больше четырех часов за кое-какой уборкой, выбросив старые журналы, позапихивав старые игрушки под кровать, перетащив велик и скейт на задний двор под рододендроны — так это к Рей. — Бен? — он слышит, как его зовут, даже сквозь наушники — Лея умеет убивать голосом. — Бен, милый, подойди сюда. Ну надо же, сколько в ее голосе напускного радушия, любви, кто угодно поддастся, поверит. Только не Бен. Нарочито медленно, ссутулившись и шаркая, он идет на зов. Останавливается на пороге гостиной, прислонившись к косяку двери, и долго смотрит, не моргая. Это... девчонка. Она сидит на диване, чинно сложив руки на коленях, вся такая... серая, в обносках, явно с чужого плеча, и делает вид, что ей не страшно. Но стоит ему только сцепиться с нею взглядами, как она вздрагивает. О-о-о, да это же мусорщица. Он даже знает ее, не лично, но наслышан. Как и о ее умении отсасывать за двадцатку. И эту мелкую помоечную крысу мать решила приютить? Да она к ночи вынесет из дома столовое серебро и тостер с собой прихватит. — Это Рей. Она поживет у нас, пока не восстановят приют. Бен, поздоровайся, — Лея всячески пытается сделать вид, что все круто, хотя Бен довольно многозначительно кривится и скрещивает руки на груди. — Не ты ли его подожгла, крыска? — интересуется он, и она тут же вспыхивает вся, заливается нервным румянцем, будто и правда сделала это. — Бен! — ему везет, что отца нет рядом. Видимо, сбежал куда-подальше перед новой командировкой. — Немедленно извинись! Еще чего. Он фыркает и заворачивается. Это только начало. Пусть мать сколько влезет теперь выпендривается перед этой стремной девчонкой, он устроит ей самый настоящий ад. — Бен, я кому сказала... — несется следом. Дальше она начнет извиняться перед этим отребьем за своего сына — ничего нового. За ужином она ничего не ест. Кайло смотрит на нее не отрываясь, нарочно, чтобы ей стало еще неудобнее, чем сейчас. Лея с одной стороны стола, отец — на противоположной, спрятавшись от нее за вазочкой, в которой сиротливо вянет очередной прощальный букетик. Кайло достается сидеть напротив крыски — Рей, и он, улучив момент, когда она все же берется за вилку и накалывает на нее зеленую горошину, поднимает ногу в кроссовке и лупит со всей силы по колену. Рей вздрагивает. Роняет вилку с громким звоном — даже Хан отрывается от стейка, а мать настороженно смотрит в их сторону. Ну? Что она сделает? Когда их били — не ее конкретно, девчонок Бен не бьет, это как-то неспортивно — приютские выкормыши только закрывали глаза и терпели. Молча. — Извините, — наконец шепчет она. Для такой тощей неприметной мыши у нее довольно приятный голос, стоит признать. — Я не хотела. — Все хорошо? — по-прежнему пытливо смотрит на нее мать. — Точно? — наверное, подозревает, пусть ничего и не видела, но она же знает, на что способен ее сын. — Да, — Рей стискивает вилку так, что у нее пальцы белеют, и опускает глаза. — Все хорошо. Бен закусывает губу, пряча ухмылку. Вот так. Так ей. И правда, хорошо. Потому что она тоже будет молчать. — Может, добавки? Ты такая худая, тебе нужно есть. — Я возьму, — отбирает тарелку со стейками Бен. — Спасибо, мам. Он с удовольствием прикончит еще пару штук, только бы ей не досталось. Но веселее всего ночью, когда дом погружается в тишину. Бен знает — отец и мать сейчас будут делать вид, что друг друга не существует. Так они мирятся с тем, что скоро Хан уедет. Представь, что его уже нет, и все нормально. Что до Бена, он так представляет с самого начала жизни. Только их двоих нет одним разом, вместо них какие-то чужаки, подделки, с которыми главное не забываться. Они ему никто. Весь мир ему никто. Дверь в комнату напротив его спальни осторожно скрипит. Маленькая крыска, весь остаток вечера прятавшаяся на крыльце, наконец идет спать. Бен ждет, прислонившись ухом к своей двери, пока не раздается щелчок замка. Она умная, заперлась изнутри. Наверное, не в курсе, что это его бывшая детская. Бен выскальзывает из спальни, подбирается к ее двери и бьет кулаком. С той стороны слышен испуганный всхлип, заглушенный ладонью, прижатой ко рту, и Бен улыбается. — Спокойной ночи, крыска, — шепчет он даже ласково. Скребет пальцами по дереву, будто монстр, привлеченный запахом страха. — Приятных тебе снов. Его сны приятные. Ему снится маленькая крыска — Рей — на ладони. Бен стискивает пальцы и слышит, как она визжит, а затем ее тонкое слабое тельце трещит.

***

— Бен? Он отрывается от ноута и сдергивает наушники на шею. Начинающееся порно на экране мать уже не смущает, она только поджимает губы и продолжает: — Отвези нас с Рей в Альдераан. Ей нужно купить что-нибудь приличное, — взгляд ее дрейфует по его вытертой домашней футболке и штанам с дырой на колене. — Тебе тоже неплохо бы переодеться. Выглядишь... Как Хан, хочется ей сказать. — Ну? — А ты сама не можешь? — сегодняшний выходной он собирался посвятить другим делам. Дрочке, безделью, может, попугать еще эту маленькую крыску, пока она не удрала отсюда, сверкая пятками. — Нет, у меня дела в городе потом. Завезешь нас туда, а потом с Рей обратно. Пару часов своего драгоценного времени можешь уделить матери. Давай! Бен нехотя отъезжает вместо со стулом и вздыхает, всем своим видом показывая, как сильно это ему надо. — Ладно. Сейчас. Майку он даже не думает менять — если у кого-то проблемы насчет Дарта Вейдера, пусть выскажет ее Бену в лицо, кулаки у него достаточно крепкие, чтобы заткнуть кого-нибудь надоедливого. Джинсы выглядят, конечно, получше, чем домашние штаны, но мать все равно кривится, вручая ему ключи. Рей, прячущаяся за ее спиной, выглядит отвратительно. Вся такая собранная, зализанные волосы точь-в-точь повторяют прическу матери с этими идиотскими пучками, но от нее все равно разит помойкой. Не буквально, конечно, вчера час в ванной торчала, намывала себя, но он нутром чует. Маленькая чистенькая крыска все равно остается крысой. — Давай, заводи, у меня не так уж и много времени, — Лея подталкивает Рей к машине, устраивая на заднем сидении в окружении многочисленных папок, валяющихся вповалку, сама садится на сиденье рядом с водительским и пристегивается. — Бен! Согнутыми пальцами он скребет по стеклу с той стороны, где сидит Рей, привлекая ее внимание. Я тут, маленькая дрянь, тебе никуда не деться. И всю дорогу до молла разглядывает ее в зеркале заднего вида. Она знает, что он следит за нею и благоразумно не поднимает глаз. Но ее маленькие ладони, сплетенные в замок, дрожат. — Ох, — расстроенно качает головой Лея. — Надо было еще это отдать, хорошо бы смотрелось, — в руках у нее отвратительное белое платье, подходящее ребенку или диснеевской принцессе, но она всегда хотела девочку, а получился Бен. Вот почему она взяла его с собой — чтобы отыграться. Сделать виноватым даже в этом. — Давай я захвачу, отдам ей, — Бен себе не изменяет. Черное и снова черное. Немаркое, удобное, достаточно дорогое, чтобы не смотрелось. Не дожидаясь возражений, он отбирает платье и несет в примерочную, приглядываясь к ногам в кабинках. Те, что в самых стоптанных, дырявых ботинках — крыски. — Рей, — он не ждет, пока она выйдет наружу, просто тянет за занавеску и ныряет внутрь. Она точно не ждала его. Испуганно вздыхает — как вчера, за дверью, и судорожно прижимает руки к обнаженной груди. Там и прятать нечего, но от вида смуглой кожи, золотой под лампой в кабинке, Бена даже слегка ведет. Это не как порно, но все равно, что подглядывать в раздевалке за девчонками. Только они визжат и бросаются вещами, а эта молчит. Задыхается от страха, но молчит. — Я принес тебе платье, — Бен придвигается еще ближе, и места в кабинке почти не остается. Рей, прижатая спиной к зеркалу, кажется совсем маленькой. Ну совсем как во сне — одной рукой можно шею сломать. — Оно уродливое, так что тебе понравится, — кривится Бен, швыряя ей платье в лицо. Она подхватывает его — инстинктивно — позволяя ему на пару секунд увидеть ее грудь. И правда, не на что смотреть, доска и два соска, но ему хочется стиснуть их, чтобы она все почувствовала. Больно — ему просто хочется делать ей больно. Он так и делает, нагибается, еще больше вдавливая ее в стекло, накрывает ладонями груди, защипывая соски. Он тяжело дышит ей в волосы, представляя, что еще может сделать — черт, в этом списке больше сотни пунктов — она молчит. — Бен? — несется сквозь тяжелый шум в голове. — Бен, ты где? — от нее никуда не скрыться. Она будто нарочно. — Бен? Он отступает назад от крыски — она вся белая, и ее бьет крупная дрожь, а в зрачках можно потеряться, до того они чернющие, как сама тьма. — Потом продолжим, — Бен подхватывает свои вещи, что так и не успел примерить, закрывает ими стояк и вываливается из примерочной. — Нет, мне ничего не подошло. Нет, ее здесь нет, она в тех кабинках, что на другом конце зала. Да, я передал. Откуда я знаю, понравилось ей или нет! Ему будто передалась ее дрожь. Колени слабые, еле держат его. Он так и стоит еще минуту, а может и десять, приходя в себя. Платье крыске подходит, и они покупают и его.

***

— Ну? — они наконец остаются наедине — Лея сбегает, как обычно, приложив к уху мобильник и уже не думая о брошенном посреди молла сыне в компании с оборванкой. — Чем займемся? — Бен наклоняет голову и смотрит. Сбежит или нет. Сбежит или... Крыска растерянно смотрит вслед Лее, понимая, что ее бросили, а потом горбится, делаясь еще меньше. — Не знаю... — она собирается с духом. — Я не хочу домой. Можно мы... еще погуляем? Она боится оставаться наедине с ним. Ну надо же, как славно. Как будто это может помешать ему. Или что-то еще, как, например, придурки из его класса. Дэмерон По и его шайка. С Беном и его Орденом у них вроде как перемирие, они даже на тренировках умудряются не поцапаться, ограничиваясь упоминаниями, кто чью мать имел и в каких позах. Но сейчас они, конечно же, не вовремя. Рей, завидев группку у фонтана, сразу же каменеет. Жалкое зрелище, что скажешь, она же ни сдачи дать, ни сбежать не может. — О, Соло! Больше некого было подцепить? — скалит зубы По, так и заходится от собственной шуточки. — Смотри, а то говорят, с нею еще кой-чего подцепить можно. — Пошел нахуй, Дэмерон, — ласково показывает ему средний палец Бен. — В отличии от тебя у меня хоть кто-то сосет. Смех стихает. — Пошли уже, — Бен тащит за собой крыску. Она не упирается, не возражает, больше похожая на покорную марионетку на нитках, прижимает к груди пакеты с одеждой и переставляет ноги. — Мороженого хочешь? — это почти так же, как и в примерочной кабинке — власть. Он чувствует свою власть над этой маленькой убогой оборванкой, и ему это нравится. — Тебе какое, бабл-гам? Дома тихо и пусто — отец либо уже уехал, либо застрял где-то, оформляя бумажки для следующей поездки. — Давай их сюда, — Бен протягивает руку за ее балетками и демонстративно кривится, относя их в мусорное ведро. Возвращается и останавливает до того, как она сбежит, укроется в каком-нибудь темном углу. — Все остальное тоже снимай. Давай. Снимай! — его приказ заставляет ее вздрогнуть. Она качает головой, отступая назад, но деваться ей некуда — Бен запер входную дверь, он же не идиот. — Тогда я сам сниму. Он принимается сдирать с нее все эти тряпки, как шелуху, и ткань трещит, ползет по швам, открывая загорелую кожу. — Славненько. Это тоже нахрен, — Бен пальцем цепляет край трусиков, оттягивая их. Она все же умеет сопротивляться, но вяло, будто ей по голове чем-то приложили. Что ж, ему так даже лучше. Раздетая, лишенная своей уродливой шкурки, она ему больше нравится. Все еще крыска, но такая беззащитная. Что хочешь, то с ней и делай. Бен ногой запихивает обрывки за стойку с зонтиками, подхватывает Рей под бедра и забрасывает на плечо. У него есть пару идей. А если быть точным — сотня, как минимум.

***

В его логово мать предпочитает не соваться, здесь типичный бардак парня, которому нравится этот самый бардак. И разбросанные по полу грязные майки. Журналы, большинство порно, но есть и кое-что приличное. Диски от «плойки», пустая коробка от пиццы, в общем... здесь круто. Брошенная на постель крыска бежать еще не собирается, только странно, огорошено оглядывается. — Нравится? — он проходится по комнате, запирая и ее на ключ. Затем врубает музыку как можно громче. Если кто случайно вернется, не полезет. — Н-нет, — тихо отвечает Рей. Надо же, она еще не проглотила свой язык. — А мне нравится, — Бен подкручивает басы, и тяжелый гул отбивается где-то внутри грудной клетки. — В самый раз для развлечения. Он валится сверху на нее, вдавливая в матрац. Теплая, Рей вся мягкая и теплая. И покорная. И ему очень нравится цвет ее глаз — расширенные, будто у обдолбанной зрачки делают ее еще более похожей на маленькое животное. Может, не крыску, ладно, так и быть. Олененка, замершего прямиком перед несущимся грузовиком. Бену хочется представить себя грузовиком. Махиной, что переломает ее слабые косточки. От нее пахнет его гелем для душа — его — и это тоже заводит. — Ты не расскажешь никому, да? — Бен приподнимается на локте и кладет руку ей на шею, чуть сдавливая. В самый раз, чтобы дошло. — Никому. Не будешь жаловаться. — Н-нет, — выдыхает она, и меж бровей появляется крошечная страдальческая морщинка. — Только не надо... — Не надо что? — он трется пахом о ее голое бедро — чертовы джинсы слишком тесные, грубые, но он все равно чувствует, что может кончить в любую секунду, потому что это куда круче порно. — Не надо, — рвется из ее горла, жалкое, слабое, почти рыдание, но задушенное в корне. Вот он — идеал, она даже возразить не может, не умеет, наверное, она из этой породы — выброшенных прочь, как котенок в коробке, которого рука не поднялась топить. У него больше нет сил терпеть. Она не дергается, когда он стаскивает с себя джинсы, когда чертову вечность натягивает на член презерватив, когда шлепает Рей по бедру, требуя раздвинуть для него ноги. Это в ее крови. И для первого раза — это не порно, это реальность, заполненная жалобными стонами, шлепками тел, скрипом кровати, колотящейся изголовьем о стенку, — это охрененно. И дело не в спазмах, не в мареве, бушующем перед глазами, не в сердце, рвущемся наружу, может, ему просто надо было именно такую. Беспомощную, чтобы перестать чувствовать таким себя.

***

Рей выходит к завтраку в новом платье, том самом белом, напоминая принцессу. Волосы Бен расплел сам, сказав, что такие чудовищные прически как у его матери уже давно никто не носит. И если она еще раз завяжет себе эти пучки, то он возьмет ножницы и обкорнает их. Мать суетится у кофеварки, отчитывая кого-то по мобильнику, а затем оборачивается. — Бен? — она выглядит удивленнее обычного. Он ведь не один. Он стоит чуть позади Рей, по-хозяйски держа руку на ее плече, и этот жест довольно недвусмысленно намекает о том, что произошло. — Что... — о чем она думает? О том, что он изнасиловал бедную сиротку? Или о том, что из-за скандала лишится своего кресла мэра. Думает она хоть немного о том, что это не его вина на самом деле, а ее? О нет, это вряд ли. — Рей, ты... Бен стискивает пальцы, заставляя Рей молчать. — Я сам подброшу ее до школы, можешь не волноваться. Мир удивительно прекрасен, когда — наконец — виноват не ты.