250 shades of black and white

— Да. Ага. Нет. Нет, скоро, — он стоит, привалившись с другой стороны к приоткрытой двери кабинета, и слушает. Резкие, отрывистые приказы его мать раздает как оплеухи. — Ты же знаешь, я не могу все время следить за твоим сыном, — ах, так это она говорит не со своим помощником. А с отцом. Неудивительно, что они все время собачатся. Никто не выдерживает долго — какой там у нее помощник по счету, третий за полгода? И возможности в командировку сбежать никакой. — Ну так вернись и сам поговори. Нет. Она хорошая девочка. Нет, он... — короткая заминка длится дольше вечности. — Бен не обижает ее. Да. Да! — с нажимом повторяет Лея. Не обижает? Она знает, что ее подслушивают, или просто боится сказать это — твой сын трахает несовершеннолетнюю девочку? — Нет, скоро я со всем разберусь. Как всегда. Да. Да, спокойной ночи. Бен отступает назад от двери и бесшумно крадется по коридору. Все ведь вышло неплохо, даже хорошо, ну... почти хорошо, и почему тогда ему как-то странно неспокойно? Что не так? Что-то же ведь не так. Мать цокает каблуками, проходясь по кабинету и, скорее всего, приводя перед сном в порядок свои папки — она даже в своем доме не может позволить себе расслабиться — и собирается выходить. Меньше всего хочется встречаться с нею или слушать часовые нотации, и Бен спешно ныряет в свою спальню, поворачивается, прикрывая дверь, и вздрагивает от неожиданности, когда из темноты на него выпрыгивает мягкая, теплая тень. — Эй... — Рей прижимается к нему сзади, всем телом. Такая жаркая, что можно и не глядя сказать — из одежды на ней ничего нет. — Бен... — от ее шепота мурашки по коже. Она впервые пришла к нему сама, и он оборачивается, еще успевая наощупь найти замок на двери, но уже и не помня, что собирался сказать. Ему тревожно? Нет, ему крышу сносит, вот и все.

***

— Еще, — говорит она тихо, задыхаясь, и что-то внутри переворачивается. Наверное, это издерганное сердце решило сбежать в пятки, но запуталось внутри, где-то между ребер. Вот почему ноет, стучит — не на своем месте. — Еще... — распятая на постели его телом, слабая и беспомощная, Рей хочет этого не меньше, чем сам Бен. Вытягивается, запрокинув горло и подставив его губам, зубам, позволяя терзать кожу, целовать и зализывать свежие синячки, она будто раздробленное стекло, впившееся ему в тело, сверкающее огнем, острое и хрупкое. И сама того не замечая, она режет его, рвет и кромсает, выворачивая наизнанку каждым своим стоном, этим жадным, безумным «еще». А потом, когда Бен скатывается с нее, опустошенный, но насытившийся, и, содрогаясь от боли в сведенной голени, валится в подушки, она поворачивает лицо и смотрит, не моргая. — Еще, — в ее расширенных, затуманенных зрачках танцуют огоньки от гирлянд, развешанных по стене. Бен выдыхает, чувствуя, что сейчас не способен даже пальцем пошевелить, не то что думать о липком презервативе и прочей хрени, как и о третьем раунде: — Ты забыла остальные слова? — Нет. Просто... — Рей шевелится, старательно придвигаясь к нему, и прячет лицо на груди, и ее дыхание щекочет сосок. — Мне просто нравится. Она говорит об этом так спокойно, будто это ничего не значимая мелочь, разменная монетка в один доллар. Весь мир только что перевернулся вверх тормашками, а она и не заметила. — Ладно... — Бен нервно хмыкает, пытаясь заглушить эту треклятую трещинку в голосе. — Что еще я могу предложить тебе вместо этого? Потому что я пока слегка... мертв. Мороженое? Поход в кино? Может, хочешь к океану съездим? — чем еще ее задобрить? Она не просит ничего, ей ничего не надо, кроме переплетенных пальцев. — Океан? — Рей осторожно приподнимается на локте, неверяще глядя на него. — Настоящий океан? — Мгм. Самый настоящий, — звучит как план, причем хороший. Можно сбежать с занятий, сесть на автобус или угнать тачку матери, хоть за это, конечно, он потом получит. И быть свободным. — Давай на выходные, и пока не надоест? Тогда нас не сразу начнут искать. Когда мать узнает, она взбесится. Прошлый его подобный поход закончился тем, что Бена пригрозили отдать в военную академию дяди, где из него «сделали бы нормального человека». Но теперь уже поздновато, он слишком взрослый и не поддается дрессировке старого зануды с его проповедями. Хотя сейчас Лею будет заботить даже не он сам, а Рей. Увез бедную девочку, что подумают все остальные? Плевать. Когда Рей так смотрит на него, словно он не человек, а божество... Можно все, абсолютно все. Океан — это мелочи. — Ты что... никогда не была там? — всего час езды до побережья, практически рукой подать, но Рей отрицательно мотает головой. Ох, ну тогда они точно обязаны туда поехать. Бен кряхтит и все же стаскивает с члена липкий презерватив, отшвыривает куда-то на пол, поворачивается на бок и думает — может, попросить тачку у Джея? На то они и Рены, чтобы помогать ему, если что. И надо было просить на день рожденья свою, даже самую последнюю развалюху вроде отцовской. И деньги. Придется распотрошить заначку... Уже на самой границе сна он чувствует ее жадный, влажный рот, путешествующий по груди, от соска к соску, спускающийся ниже голодными поцелуями. Ему даже не надо двигаться или делать что-либо, он просто позволяет ей. Тишина клокочет, разрывается от невысказанного «еще», накрывая Бена теплой, удушливой волной.

***

Все выходит проще простого. Тачку ему подгоняет Джей, в обмен на старую замусоленную бейсбольную карточку отца — нет ничего в этом мире, чего нельзя сделать за деньги, а этот небольшой кусочек картона с обтрепанными краями и подписью мертвеца, пусть и знаменитого, стоит прилично. Жаль, Хан не знает — может, тогда он бы заметил своего сына? Не эти все дежурные — слушайся мать, сынок, меня не будет полгода, мать приглядит за тобой, но ты не лезь в беду, и прочая бездна пустого морализаторства. На большее он не годился, даже поговорить по душам не мог. Его попросту никогда не было рядом. Жаль, нельзя взять еще и старый Сокол — эту колымагу отец никогда бы не оставил, укатил на ней. Он и помрет в ней где-нибудь на дороге, в лепешку смятый грузовиком или с отказавшим сердцем. А вот пистолет как лежал в сейфе, там и остался, будто так и ждал его все это время, и Бен смотрит на оружие, поблескивающее черной именной пластинкой на рукоятке. И где-то в голове зреет идея, хорошая идея. Потому что совсем скоро закончится этот чертов ремонт приюта, и что потом? Он будет таскаться туда по выходным, как какой-то идиот? И смотреть на Рей, снова напялившую эти уродские тряпки? Сколько выдержит он прежде, чем сорвется? Они поедут к океану. Но не на выходные, не на неделю. Они просто поедут. Краем глаза он замечает, как она аккуратно складывает в стопку все то, что собралась носить — кеды, спортивные леггинсы, майку и джинсовую куртку. Как будто знает, что прогулка не будет легкой. Как забавно — это все, что у нее есть. И осталось бы у него, когда ее вернули в приют. Пара кед. — Ты готова? Рей запихивает сменную одежду в рюкзак, застегивает его и кивает. Прихваченные у висков заколками волосы выбились и настырными прядками лезут в лицо, заставляя ее морщиться. Но она выглядит довольно решительно. Воинственно, сказал бы Бен, будто это не у него из-за ремня выглядывает рукоятка пистолета. — Тогда идем, — он подает ей руку и переплетает пальцы. Она там. За дверью, с другой стороны. Будто знала, будто с самого начала знала, чем все это кончится. Одного взгляда на их рюкзаки, набитые доверху, и одежду, меньше всего напоминающую домашнюю, Лее хватает, что встать посреди коридора и загородить им путь. — Нет, — говорит она, скрестив руки на груди, и смотрит на Бена снизу-вверх, поджав губы. — Рей, милая, отойди от него. Он больше не причинит тебе вреда. Я поговорила с мистером Платтом, и пока приют не отстроен, он с удовольствием приютит тебя. Бен, отпусти ее, немедленно. — Нет! Нет-нет-нет-нет... — это неправильно. Все неправильно. То, как Рей вздрагивает и стискивает его пальцы, как жмется назад, неловко оттаптывая ему ногу. Как ее ведет, будто пьяную или обкурившуюся, хотя всего пару минут тому она была нормальной. — Нет, пожалуйста... — ее голос крошится, теряя силу, будто время пошло вспять и рядом с ним та мелкая крыска в обносках, не смевшая поднять глаз или возразить. — Только не ему. Только не обратно, не надо, не надо... нет! — Не трогай ее. Не трогай! — Бен успевает заслонить ее до того, как Рей отберут. — Не трогай нас, мам. Вообще! Он знает теперь, чем все должно было кончиться. Она повесит на него вину снова. — Рей... — одной рукой он придерживает ее за плечи, пытаясь встряхнуть, а другой крепко стискивает пистолет. Тот заряжен и снят с курка, и пальцы даже не дрожат. Может, потому что это чертовски хорошо — держать на прицеле собственную мать, которая заслуживает пулю в лоб за все те годы, что не думала о нем. — Рей! Рей все еще дрожит, давится сухими всхлипами, затерявшаяся в прошлом, повиснув на его руке, и никак не реагирует. Черт, это плохо. Он не может взять ее на руки или закинуть на плечо. — Нет, мам, — Бен снова двигается вперед, закрывая собой Рей. — Она никуда не вернется. Дай нам уйти. Дай мне уйти! Она поймет, если он нажмет на курок? До нее наконец дойдет? Что только так можно сделать его виноватым. — Пожалуйста, мам.

***

Он шумит, ревет тысячей голосов, он поднимается раз за разом гигантской белой волной и летит навстречу берегу, разбиваясь на песке в пену. Висит в воздухе сырой, густой взвесью, сплавленный со свинцовым небом океан. Бен аккуратно вытаскивает из машины сонную Рей, завернутую в плед, и, прижимая к груди, несет навстречу ему. Ноги вязнут в мокром песке, а он все идет. Хорошо, что больше не надо оборачиваться назад.