250 shades of black and white

Появление отца Бена Соло для их городка не проходит бесследно. Слишком уж много шума из ничего. Как будто Джакку — последнее пристанище ведьм на земле, этакий забытый Салем, и его, как и заблудшие души его жителей нужно срочно спасать. Впрочем... Рей пожимает плечами и выбирает разводной ключ побольше, склоняется к подвеске, начиная разгонять резьбу против часовой резкими, отточенными движениями — как будто ей есть до этого дело. Или душа. Чтобы спасти ее, нужен не один священник, а целый Ватикан, как минимум. И то, уже поздновато, где они были пять-десять лет тому? Никому не было дела до ребенка, растленного опекуном, так что глупо полагать, что, заявившись в церковь и покаявшись в своих грехах в тесной деревянной будке, она получит всепрощение. И так повезло, что она сейчас может спокойно ходить по улицам и дышать свежим воздухом. Рей откладывает ключ на цементный пол и налегает со всей силы — ее ждут еще три машины, одна другой хуже, так что времени предаваться размышлениям или страданиям у нее нет. И тем более глупо считать себя виноватой в этом всем. — Рей? — из подсобки высовывается густо накрашенная, точно собралась на свадьбу или торжественное мероприятие, Роуз. Острые черные стрелки будто кричат: Эй, я рисовала их битых полтора часа, не смей меня игнорировать! — Я отбегу часика на полтора, хорошо? Если что, подними трубку, все заказы тебе. Пф, как будто работы мало. Работы, в отличие от денег, всегда хватает. Их автомастерская — Rebels on the Road, еще держится на плаву исключительно из-за Рей, готовой работать даже сверхурочно, только бы не возвращаться ночевать домой. — Ты уже слышала о нашем новом священнике, да? — Роуз скидывает с ног потрепанные кеды, годящиеся только для того, чтобы сидеть целый день в будке, и переобувается в туфли. На каблуках! Значит, все серьезно. — Говорят, он молодой и красивый. Интересно, его сюда назначили или сам попросился? Рей морщит нос. Кажется, это очевидно. Проситься служить в Джакку все равно что нацепить колоратку и отправиться в джунгли, вести задушевные речи с аборигенами-людоедами. — В общем, ты тут не скучай, — в миленьком платье и туфлях Роуз выглядит очень миленько, а еще совершенно чуждо этому месту. По сравнению с ней, Рей сейчас само воплощение пренебрежения к себе. Но Рей это устраивает. — Ага, иди уже. У каждого есть мечта, пусть и дурацкая. И если Роуз мечтает покрасоваться перед новым святым отцом, зачем ее отговаривать? — Удачи. Рей машет Роуз, прогоняя ее, и почесывает лодыжку — из-за жары кожа под браслетом все время потеет и воспаляется, и даже если не трогать ее, все равно покрывается мелкими волдырями. Надо будет поискать пластырей в аптечке, но это уже потом. Когда Роуз вернется. А пока Рей затыкает уши разрывающимися от музыки наушниками и опускается на колени, заглядывая под раздолбанное днище джипа. О да, ей удача точно пригодится. И целое море терпения. Сперва она даже не видит его. Слышит. Пол трясется от глубоких вибраций, чуть более тонких, чем если бы в мастерскую заехала еще какая-то развалюха, а затем все затихает. — Погодите немного, я сейчас, — кричит Рей из-под днища и начинает медленно выкатываться на поддоне, цепляясь носками кроссовок за пол. В лодыжку снова будто вгрызаются мелкие иголки, и на мгновение мир теряется в темноте и запахе машинного масла, оставляя ее наедине с болью. Черт, если это мистер Джонс, то за его раздолбанный корвет она даже не принималась. Черт! Только проблем ей не хватало. Это уж точно не мистер Джонс. И не по поводу корвета. Или мустанга. Или остальных развалюх, что прохлаждаются в тени автомастерской, дожидаясь своей очереди. Дукати. Чертов, мать его, настоящий Дукати, сияющий черными бликами! Как будто сегодня с конвеера, новенький и чистый. Следом Рей замечает ногу в тяжелом ботинке, черный джинс, обтягивающий массивное бедро, и кожаную куртку. Воу. К ней в гости закатил настоящий пижон. Шлем закрывает большую половину его лица, видны только глаза, черные, цепкие. И, наверное, недовольные — скорее всего, Роуз не додумалась вывесить табличку с предупреждением не стучать, а сразу заходить внутрь. — Чего вам? — она выпрямляется и садится на поддоне. Не очень похоже, что его игрушка нуждается в починке. Скорее всего, заблудился. А еще ей как-то совсем неудобно под его испытующим взглядом. Словно он собрался допрашивать ее — и это даже не сказав ни слова. — Мистер? — он что, глухой? Она поднимается на ноги и чуть отступает назад, стискивая ключ. Это старая привычка, и от нее так просто не избавиться. И не надо. — Город, что, вымер? — глухо говорит он из-под шлема. — Такое ощущение, будто я попал в вестерн семидесятых. Для человека с таким тяжелым взглядом у него внезапно отличное чувство юмора, и Рей расслабляется. Совсем немного. — Ага. Здесь всегда так, — кивает она и сует ключ в карман рабочего комбинезона. Явно чужак, это слышно по интонациям, точно с северного побережья, да и Дукати. У кого из южных хватит на такой байк? Рей свой из запчастей собирала. — Ну и явление бога народу. Подозреваю, сегодня они все в церкви. — Кроме вас? — его бестактность обезоруживает, и Рей мнется, а потом пожимает плечами. — Ага. Не думаю, что мне там место. Так что вам нужно? Если ищете заправку, то это направо до развилки, и там по большой дороге. — Ага, спасибо, — он кивает, но не двигается с места. И его взгляд снова будто цепкие крючки впивается в нее. — А вам почему там не место, Рей? Откуда он... Рей спешно накрывает бейдж, прицепленный к лямке комбинезона ладонью, пересчитывая острые уголки, пока пальцы не начинают ныть. — Может, потому... — ее накрывает приступом неприязни к этому чужаку, что смотрит на нее с таким странным выражением, но минут через пять даже и не вспомнит о том, что она сказала. Потому что всем плевать. Плевать было соцслужбе, плевать было шерифу — они с Ункаром ходили на охоту каждые выходные — ровно до тех пор, пока она не взяла в руки старый кольт. — Мне просто не в чем себя винить, вот и все. Он прячет глаза под визором шлема и отваливает без слов. — Эй, я должна тебе столько всего рассказать... — из Роуз слова так и сыплются, словно из дырявой корзинки. — Короче, этот самый святой отец такой... — О нет, мне все равно, — спешно, пока на нее не вывалили целый ворох подробностей о том, кто сидел в первом ряду, кто что кому сказал и какого цвета носки у этого святоши, Рей выкручивает громкость в наушниках на максимум. — Извини. Тем более, что колымага мистера Джонса сама себя не починит.

***

Она выходит из магазинчика, придерживая одной рукой бумажный пакет, набитый продуктами, а другой пытается нашарить в кармане куртки ключи, когда ее чуть не сбивает черный вихрь. Рычит он как Дукати, да и в седле тот же пижон, умело огибающий столб, чтобы затормозить неподалеку. Неужели заблудился и так и не сумел выбраться из этого гиблого болота? Судя по тому, как он паркуется у здания мэрии и его долговязая, массивная фигура исчезает в темном проеме, у него тут какие-то очень важные дела. Хотя будь она на его месте, бежала бы прямо сегодня. Сейчас. Без браслета на лодыжке это легко. — Рис или лапша? — спрашивает Роуз, размахивая пакетами с китайской едой из ближайшего ресторанчика. — Как насчет того, чтобы выбраться куда-нибудь сегодня вечером? Рей забирает свою коробку и, удерживая ее между колен, разламывает палочки. — Нет. — Рей... — не сдается Роуз. — Да всем уже плевать. Там будет слишком много народу, чтобы кому-то захотелось цепляться к тебе конкретно. Тем более, фейерверки... Ну? Острая лапша обжигает нёбо, и Рей мотает головой. Снова отрицательно. — Все еще нет. Я должна закончить с корветом. Два дня осталось. Тем более... — она смотрит на браслет, и этого хватает, чтобы напомнить ей обо всем. — Кто-то же должен держать нашу мастерскую на плаву. — Ну как знаешь. Там будут все. Финн... Преподобный Соло тоже. — Священники празднуют день Независимости? — теперь ей немного смешно. Смешно представить себе типичного священника в сутане рядом с пьяной толпой, обливающейся пивом. — Он американец, а мы гордимся нашими праздниками. И ты тоже могла бы... Рей морщится. Платт гордился. Этого хватило, чтобы до конца жизни ненавидеть звездно-полосатые флаги — она сожгла все постельное белье и чудом не спалила весь его дом на колесах. — Я пас. Полюбуюсь фейерверками возле озера, чтобы ты не переживала, что я пропущу самое интересное. Идет? Ее предупреждали, что так будет до самого конца. Ну, пока не снимут браслет с ноги. Ее будет окружать пустота, такая плотная, глухая, что сквозь нее не пробьется никто. Несмотря на то, что Платт оказался тем еще ублюдком, он был хорошим соседом, работником, его уважали в городе. Но... так даже лучше. Рей закрывает мастерскую на замок, забирает из офиса свою куртку и шлем и идет через пустую стоянку. Черт. Вот же... Уроды. Сегодня день Независимости, и, судя по всему, кто-то снова решил напомнить ей о том, что она здесь лишняя. Веспа вся в краске, красной, будто это сцена из убийства, и на асфальте большими буквами сияет — Сдохни, сука. Хуже даже не это. Колеса пробиты, тормоза подрезаны. До чего же символично — собрала байк из хлама, и в хлам он и обратился. Черт, кажется, сегодня придется обойтись без фейерверков. И сна. Краска оттирается с трудом, но так хорошо липнет к рукам и комбинезону, что Рей напоминает себе Кэрри. Жалко только, второй спички, чтобы спалить этот чертов город дотла ей не дадут. И браслетом на ноге не обойдется. Она смывает и смывает пузырящуюся розовым лужу, встряхивая шлангом, следя за ручейками, скользящими к стоку, когда слышит уже знакомое рычание двигателя. И шаги. В этот раз он без шлема, хотя в общем-то картинка даже не сильно поменялась — он все еще здоровенный, с несоразмерными чертами вытянутого бледного лица, и только глаза смотрят по-прежнему. Очень подозрительно. Что ж, в этот раз у него есть на это все основания. Любой увидевший Рей сейчас мог звякнуть в полицию без промедления. И его бы только поблагодарили. Может, медаль еще какую вручили. — А труп где? Рей кривится, убирая шланг в сторону, хотя какая-то часть ее — та самая, разозленная, замученная, темная сторона — так и требует окатить хотя бы его пижонские ботинки, начищенные до блеска. — Нет никакого трупа, — она вздыхает и машет рукой в сторону Веспы, из бежевой став отвратительно розового, девчачьего цвета. — Только этот. — Я могу помочь, — тут же отвечает пижон. И принимается расстегивать кожаные перчатки. — Нет! Не надо никакой помощи! — это лезет изнутри, не менее гадкое, чем желание облить человека ледяной водой. Взять гаечный ключ и показать ему, что она за себя постоять при случае сможет. Не важно, что и стоять-то не надо. Оно же внутри, и от этого не так-то легко избавиться. — Уходите. Мы закрыты. Там... — Рей понятия не имеет, чего он к ней прицепился. — Там фейерверки сейчас будут. — Ага. Будут. Они каждый год бывают. А краску нужно смыть как можно скорее, не мне ли об этом знать. Ну? В нем самом, как и в голосе есть эта странная двойственность. С одной стороны, он здоровенный и очень сильный, бицепсы как у качка, и, если ему захочется ее убить или еще что, тут даже ключ разводной не поможет. Но почему-то он предлагает помочь. — Держите, — Рей с опаской протягивает ему шланг и сразу же отступает назад. Ничего страшного, все нормально. Тебя больше никто не обидит. Ведь он уже мертв. Ей пока есть чем заняться. Найти что-нибудь тяжелое, как минимум. На всякий случай. И захватить с собой еще одну банку растворителя. Они работают тихо и быстро, разойдясь по разные стороны от байка, и Рей старательно трет, не поднимая глаз. Иногда чувствует, что он наблюдает, но... Это довольно вежливый взгляд. Может, и не очень доброжелательный — от такого человека вообще сложно ожидать улыбки или похвалы, и дело не только в колючем взгляде — но очень аккуратный. — Тот, кто сделал это... — нарушает тишину пижон. — У него были на то причины? Рей хмыкает, позабыв о своем обещании молчать и ни за что не касаться проклятой темы. — Ну... Наверное. — Ты задавила его собаку? — Пф, — Рей качает головой и, забывшись, трет воняющими растворителем пальцами нос. — Я не настолько плохо вожу. — Отбила парня? Ауч. Это даже обиднее, чем про собаку. Пару секунд она пялится на браслет на ноге, на покрасневшие, все в царапинах ладони с обломанными ногтями. — Ага. Я же королева красоты просто, — вышло резко. Отвратительно просто. И она сама себя чувствует отвратительно. — Ну... кому как. Я бы сказал, тебе просто не до всего этого. Ауч. Трижды ауч — он как будто мысли читать умеет. Или просто слишком много знает, и от этого еще хуже. Что еще ему рассказали? От кого он услышал всю историю? Может, от шерифа, может, в баре, где любил зависать со своими друзьями ее уже мертвый опекун? Рей хочется выгнать его, прямо сейчас. Выхватить из рук шланг и вытолкать прочь отсюда, но его спасает день Независимости. И фейерверки, с громким — бомммм! — разрывающиеся в ночной тишине. — Не хотите посмотреть? — предлагает она. Убирайся! Уйди отсюда — скребется в ее голове. — Это красиво. — Неа, — он как-то странно кривится, и только через секунд десять до Рей доходит, что он так улыбается. — Все самое красивое я уже увидел. Можно мне вторую щетку? От краски ее кеды тоже все стали розовые. Теперь их только выбросить. Рей пялится на свои ноги, чувствуя, что если не сядет, то упадет. Через полтора часа ей на утреннюю смену, и мир вокруг сжался, стал размытым желтым пятном, в котором кое-где мелькает черная тень. Живая. — Эй, эй, тебе нужно сесть. Давай сюда, — ее кто-то трогает, обнимает за плечи, и она на автомате подскакивает и пытается вырваться. Ударить тень. Уничтожить. Все, как всегда. Недостаточно было пристрелить ублюдка, он вернулся даже из ада. — Нет! — Эй, тихо. Я не причиню тебе вреда, — голос другой. Интонации другие — более безразличные, что ли, или... запрятанные очень глубоко. Она понемногу сдается. Разрешает вести себя, придерживая за локоть, но не больше. Больше — она просто не выдержит. Наверное, до конца жизни не выдержит. — Вот так, — ее усаживают на стул. Тень скользит быстро, скрипя, жужжа, расплескивая воду, и на лоб шлепается мокрая ткань, накрывая глаза. — Должно немного полегчать. Рей приходит в себя не сразу. Но холодные струйки так и лезут за шиворот, щекоча, тут поневоле оклемаешься. Он не нашел чистого полотенца, поэтому предложил свой носовой платок. Мужчины в наше время еще носят платки? Да еще с инициалами, правда, черт их разберет — черное на черном не очень-то заметно. — Спасибо, — выдавливает из себя она. — За... все. — Без проблем. Я люблю помогать людям. А тебе помощь была нужна. Как и мне — колесо заднее поскрипывает иногда. Посмотришь? Потом. Да. Рей кивает. С этим она справится. Только поспит. — Я тогда оставлю его тут. Зайду завтра или на днях, как скажешь. Она выныривает из прострации, когда он уже собирается уходить. — А как вас... тебя... — ему, наверное, вдвое больше, чем ей. Но после их работы сложно обращаться как к кому-то... чужому. — Мне нужно имя, — Рей почти совсем теряется и мямлит уже на автомате. — На тот случай, если меня не будет, когда придешь за своим байком. — Рен, — отвечает он. — Запиши как Рен. И больше не работай сегодня. А то тормоза ненароком перережешь, а мне потом отвечать. — Окей. Я тогда просто колеса скручу. Так сойдет? — Рей ловит себя на том, что улыбается. И закрывает глаза. Под зажмуренными веками вспыхивают фейерверки не хуже настоящих.

***

Последовав его совету, она почти весь день валяется в гамаке возле трейлера. И спит. Читает потрепанную, затертую до дыр книжку и снова отключается. Раз десять жужжит телефон — Роуз со свежими сплетнями никогда не дремлет — но Рей даже не собирается трогать его. Один выходной она заслужила. А когда просыпается, то даже не удивляется, увидев здоровенную, медведеватую фигуру, пробирающуюся по подлеску. Быть того не может, чтобы пижон — Рен — на нее запал, но что-то же ему надо. — Если ты насчет Дукати, то я надеюсь, без меня мастерскую не взорвали и он еще цел, — удивительно, до чего же ей не страшно находиться рядом с ним. Сегодня Рей даже не думает насчет ключа. Или трубы. — Нет, — он трясет головой, и черные волосы на мгновение облепляют лицо, пряча взгляд. — Я просто заблудился. Надо же, а выглядит как для похода. По крайней мере, здесь, в лесу его черная кожаная куртка, застегнутая под самое горло, тяжелые ботинки и черные джинсы, черные перчатки выглядят весьма нормально. — Оу, — Рей шевелится и кое-как садится в гамаке. — Там, за трейлером есть тропинка. По ней можно добраться до шоссе. Но попутной машины придется долго ждать, проще пешком. — Спасибо, — Рен оглядывает ее весьма непритязательного вида трейлер, перекрашенный за лето уже раз пять, хотя новые надписи все равно будут, сколько ни замазывай. — Ты живешь тут? — Нет, — ей снова как-то не по себе. Как будто он узнал ее страшный секрет, но вот в чем дело... это ведь даже не секрет, тогда почему стыдно? — Я просто тут отдыхаю. — Промышляешь воровством? — уголки его рта собираются в кривую ухмылку. Черт, а у него неплохое чувство юмора, и Рей фыркает, подыгрывая: — Ага. Специализируюсь на банках с тушеными бобами. Это большая редкость, только в таких местах и бывают. Он не уходит. Даже, когда шутке конец, и даже смеяться было бы неуместно. Просто стоит рядом с дубом, вполне соперничая с ним по массивности, и... и ждет. Тревога вонзает свои острые коготки в загривок, и Рей невольно ежится. — Что... что тебе надо? — она все же выговаривает это. Выдыхает и облизывает губы. До разводного, уложенного в ящик с инструментами, она точно не добежит. Не успеет. — Полагаю, совет. — Совет? — она ожидала чего угодно, но не этого. — Совет, от меня? — помимо того, что у него полно денег и носит он дорогую куртку, а она никто из ниоткуда, есть еще возраст. Семнадцатилетняя соплячка с браслетом на ноге, только чудом не попавшая в тюрьму, не может давать советы взрослому человеку, это же... ненормально. — Ладно. И что за совет тебе нужен? — Ты сказала, что не считаешь себя виноватой. При нашей первой встрече. — Ага, — Рей косится на Рена, пытаясь понять по лицу, что конкретно он от нее хочет. Признания, что ли? Очередной исповеди, в которую никто не захочет верить, потому что это грязно и неприятно, а на такое проще закрыть глаза? — Ты спросил, почему мне не нужно в церковь. Потому что... — она хмурится и закусывает губу. — Там люди. Которым до смерти нужно прощение. За то, что они сделали или подумали. — А тебе? Каково это, быть тобой? Ей хочется рассмеяться. Или заплакать. Потому что не было такой ночи, когда она не вспоминала, как Ункар орал, держась за простреленный бок. И как стискивал ее за горло, требуя, чтобы она не дергалась и позволила ему наконец сунуть в нее свой член. И как потом смотрел на нее шериф, когда она с самого утра пришла в участок, вся в крови, сказав, что ее опекун хотел изнасиловать ее снова. И остальные. Весь чертов Джакку и его жители, занявшие свою — противоположную ей — сторону. — Никак. Я просто смирилась с этим. С озера дует холодный ветер, ероша волосы, пробегается невидимой волной мурашек по плечам. Он знает, знает все — это понятно по взгляду. Рей горбится и обхватывает себя за плечи.

***

Роуз напрыгивает на нее с самого утра. Она снова одета так, будто собралась на воскресную проповедь, и подвела глаза. — Ты молчала? Все это время, серьезно?! Рей поднимается с колен и вытирает руки чистой тряпкой. С байком Рена все в порядке, и, если колесо и скрипело, теперь точно не станет. — О чем ты? — О вот этом вот мотоцикле. И долго ты собиралась скрывать? Рей морщится и качает головой. Черт, ничего не понятно. Во-первых, сегодня вроде бы и праздника никакого церковного нет, а во-вторых, это всего лишь байк, хоть и чертовски дорогой. — Рей? — хозяин его умеет появляться в самую подходящую секунду. — Ох, — Роуз оборачивается и расплывается самой широкой, радостной улыбкой. — Я знала, что это вы. И что вы обязательно зайдете сегодня, отец Соло. Из всего этого вышла бы хорошая шутка. Чертовски хорошая, просто отличная. Рей ошеломленно отступает назад, и в голове щелкает, собираясь в довольно четкую и понятную картинку. Почему вы не ходите в церковь, Рей? Потому что не считаете себя виноватой? Каково это, быть убийцей, совершенно не раскаивающейся в содеянном? Каково просыпаться по утрам? Для лицемера он выглядит слишком безразлично. Поправка — выглядел. — Пожалуйста, разберись с оплатой, Роуз, — и она пятится назад, к стене, оттуда в подсобку, а потом через черный ход наружу. С нее хватит. На сегодня так точно. Вообще было бы круто взять вон тот камень, он достаточно острый и тяжелый. Разбить чертов браслет на ноге. И сбежать. Прямо сейчас. Но тогда ее тут же объявят беглой преступницей. Рей закрывает глаза и выдыхает сквозь стиснутые зубы. Она до смерти ненавидит этот город. И себя. Свет гаснет, заслоненный чьей-то гигантской тенью, и можно даже не гадать, кто же это может быть. — Я не жалею, — выплевывает она разом. — Если бы могла, выстрелила снова. Всю обойму выпустила. По пуле за каждый раз, когда мне приходилось... — голос срывается, делаясь совсем жалким и слабым, но Рей плевать. — Он заслужил. — Рей... — его пальцы тянутся к ее плечу, она чувствует это. — Не трогайте меня, святой отец, не отмоетесь! — священники не должны выглядеть вот так, не должны раскатывать на дорогущих байках, не должны касаться грешниц. Она открывает глаза. Маскарад окончен, и на горле, под воротом куртки белеет колоратка. Без нее он выглядел куда лучше. Более... настоящим. — Я пришел за советом, Рей. Он издевается над нею. Она шмыгает носом и стирает слезы со щек. — Каким? — Когда все закончится, куда ты пойдешь? И это все? Зачем ему это? С чего бы этому идиотскому вопросу быть советом, если только... — Куда подальше, — Рей вздыхает и смотрит через него, на солнце, пляшущее по краям его массивной тени. Джакку — не конец света, и она не дерево, чтобы врасти в него корнями до самой смерти. И ее — его, их всех — ничто не держит. — Тогда тебе понадобится это, — он протягивает ладонь, и в ней звенят, поблескивая золотыми гранями игральных костей, ключи от его байка.