250 shades of black and white

— Иди сюда, Девочка, — подзывает он ее к себе щелчком пальцев. И она идет, тащится нехотя, но не может управлять собой — где-то глубоко, в самых темных закоулках разума сидит голодная тварь, что будет согласна с каждым его словом. И когда он прикажет Рей самоубиться — спрыгнуть с крыши небоскреба или выйти однажды утром полюбоваться рассветом — ей будет больше жалко, и даже не себя, а того времени, что у них не будет вместе. — Ты сделала все, как я просил? — он умеет просить. Мягко, вкрадчиво, проводя острым лезвием по ребру, вырисовывая набухающие на коже алым сердечки и затейливые завитушки его собственных инициалов. Быстро и резко, ухватившись взглядом за ее взгляд, схлестываясь, намертво сцепляясь, сминая, подчиняя. А говорят, вампиры не способны на чувства смертных... Все ложь, достаточно просто поглядеть ему в глаза и потеряться там. На мгновение, на час, на целую ночь. Не раз она приходила в себя дрожа, на самом краю крыши — если свалиться с такой, даже шею не сломать, разве что парочку костей, что все равно к утру срастутся как ни в чем не бывало — и, хватая ртом воздух, как будто ей вообще нужен этот воздух, смотрела на светлеющее небо, теряющее грязный окрас ночи, старательно вытирала рот, испачканный в крови. Что было с нею все это время? Он просто поил ее? Заботился, как тогда, когда нашел ее, маленькую бродяжку-мусорщицу и поманил за собой пятидолларовой банкнотой? Рей не ела два дня или три и была готова на что угодно, ну вы знаете, о чем обычно умалчивают в такие моменты — еда за справедливую цену и ничего больше. В переулке он казался ей из тех самых мужчин, что хотят именно такого, но, когда он выманил ее на свет, она поняла, что все не так. Его одежда была странной, немного... старой, от нее и пахло так, пылью и землей. Но дорогой — Рей видела такие костюмы в кино, когда старая Маз разрешала ей проскользнуть через черный ход и посидеть на последнем ряду. Шелковый платок, перчатки — в июне он носил перчатки! — жилет, на котором были вытканы синие водяные лилии, и дорогие запонки с кроваво-красными камнями. С головы до кончиков сапог, подходящих скорее для верховой езды, чем для прогулок по ночному Чикаго, он походил на джентльмена из другого времени. И мира. Но в его взгляде, в черных глазах не было похоти или отвращения, с каким ее встречали другие люди, он разглядывал ее так, словно видел что-то свое. Что-то, чего никто бы не рассказал. — Ты голодна, Девочка? — спросил он ее, все так же зажав пять долларов между пальцев. Другая его ладонь покоилась на набалдашнике трости. — Если хочешь, пойдем со мной, — он улыбнулся Рей, мягко, спокойно, и она кивнула, а затем... Затем что-то случилось, словно в ее мозгу поселилось что-то странное, чуждое, оно проникло через глазницы вместе с его взглядом, ввинтилось в зрачок и глубже, в мозг, требуя подчиниться его воле. Согласиться. Рей кивнула снова и сделала шаг вперед, больше не замечая своих порванных кроссовок, грязной одежды, черных ногтей — ей было плевать. Этот человек просил, и она не смела ему отказать. Он кормил ее словно на убой и поил сладким, кроваво-красным вином, и за месяц их странного, ночного знакомства она еще больше вытянулась, округлилась в щеках, начав походить на человека. Рен приходил только ночью, и она пару раз шутила, что он, наверное, вампир. Или маньяк. — Тогда почему я еще не убил тебя? — когда он спрашивал ее так, усадив подле себя и позволяя положить голову ему на колени, а сам, нависая сверху, гладил ее по волосам, она была готова умереть. Там, внутри головы бесновалось маленькое чудовище, требуя, чтобы она сделала это по своей воле. — Потому что... я... — в фильмах и книгах это происходило с главными героинями, достойными обращения, а она была всего лишь девочкой без прошлого. И будущего. — Я никто. Из ниоткуда. — Ты никто, Девочка, — Рен умел улыбаться одними уголками рта, всегда такого алого по сравнению с бледным точно снег лицом, — но не для меня. Когда он не пришел раз, другой, словно забыл про нее, Рей надеялась, что его просто заняли дела. Другая, настоящая жизнь, может, жена — у такого красивого мужчины должен был быть кто-то, но через четырнадцать дней и обшаренных снизу доверху секретных мест, куда он приводил ее, она поняла, что скорее всего у него попросту нашлась новая девочка. Может, чище, красивее. Такая, что не спала в подвале и не питалась объедками из местного бара. Через полтора месяца она поверила в то, что он ей попросту привиделся. И чудовище, поселившееся под черепной коробкой, стихло, перестало тревожить ее, как будто лопнувший нарыв, ее память начала заживать, стирая все следы Кайло Рена. До той ночи. Шел снег, улицы Чикаго завалило по самые крыши, и пришлось проситься к Маз хотя бы отогреть заледеневшие пальцы на руках и ногах. Ее пустили посидеть в подсобке — маленькая старушка принесла старый плед и целую коробку горячей, остро-сладкой лапши, чтобы подкрепиться. Рей уже скинула с ног дырявые ботинки и устроилась в кресле, когда он позвал ее. Это было так, словно кровь внутри вся вскипела, превратилась в обжигающую лаву или кислоту. Перед глазами потемнело, в ушах остался слышен только грохот ее собственного заходящегося сердца. Иди, иди, иди — требовало оно. Быстрее. Беги, лети, пока не поздно. Пока не поздно. Рей позабыла про обувь, про пальто, она не помнила, как бежала и куда — мир стал удивительно пустым и плоским, словно вырезанная из журнала картинка. Улицы, дома, машины, от которых она еле уворачивалась, перебегая посреди оживленной дороги, его там не было. Но где-то... где-то он был. И она знала, где. Иногда ему все еще нравится этот старый трюк — капля крови на язык, и маленькая девочка по имени Рей все так же готова танцевать под его нитками. Она готова на все ради одного его взгляда, мягкого, удивительно спокойного. Даже в минуту убийства он сдержан и никогда не позволяет крови замарать его костюм. — Пей, — потребовал он. — Пей! — агония внутри была ничем по сравнению с его приказом, и Рей открыла рот, ловя сочащиеся из надреза капли. Нет. Раньше... Раньше. Она бежала. Она нашла его в темном переулке, в таком, где могла бы захотеть спрятаться сама. От надоедливых бомжей, от копов, от соцслужб, собиравшихся вернуть ее обратно в приют. К Платту. Он лежал на снегу — черное пятно в пурпурном обрамлении. И не дышал. Конечно же, не дышал. Судя по тому, сколько крови из него вылилось, и по тому, какими ледяными были щеки, он пролежал так не один час или два, а она... она опоздала. Ближе, — скомандовало чудовище внутри. — Еще ближе. Еще, давай же, ты должна... Она наклонилась над ним — ей следовало стащить его бумажник и бежать как можно дальше отсюда — когда черное пятно под нею вздрогнуло и ожило. Взметнулось, меняя их местами, навалилось сверху, тяжелое и ледяное, и впилось в шею. Рей не кричала, монстр внутри, в глубине разума требовал не трепыхаться, потому что все было правильно. Хотя она до сих пор не уверена, насколько это все... правильно. — Тогда отдашь ему это, — он протягивает руку в неизменной черной перчатке, и ей на ладони шлепается бархатный мешочек с чем-то внутри. Это что-то пахнет кровью. И еще совсем теплое, в рту все так и зудит от желания вылизать все до последней капли. — И скажешь, если он еще раз появится в моем домене, я уничтожу их всех. — А... — даже несмотря на монстра внутри, что оплел своими липкими сетями ее мозги, Рей знает, это опасное задание. И с большой вероятностью смертельное для нее. Кровь за кровь, считают такие, как Рен. А чего стоит она, спасавшая его от истинной смерти не раз и не два, маленькая ручная тень, что готова на все ради его похвалы и возможности свернуться клубком на его груди в предрассветной тишине? — Не бойся, — Рен будто читает ее мысли. — Я создал тебя по своему образу и подобию, Девочка. И ты не убоишься врагов моих, потому что в тебе течет моя кровь. Моя Сила, — его слова словно сладкий яд по венам, и она вскидывает голову, расправляет плечи, готовая на все. Если это не истинная любовь, та, что дается тем самым избранным, тогда любви и вовсе не существует.