250 shades of black and white

7

К счастью, телевизор отрубается уже через два дня. Подумать только, всего каких-то сорок восемь гребаных часов, и весь мир превращается в самый настоящий ад. За окнами — Кайло сначала думал их забить досками, особенно после того, как в кухонное влетел здоровенный булыжник, а потом просто забил, понимая, что тут доской не обойтись — надрываются сирены, одна за другой, будто волны цунами, накрывающего город, кричат люди и слышится бесконечная стрельба. Сперва они воевали за бухло, потом за еду и воду, надеясь переждать конец, который дышит им всем в затылок, отсидевшись где-нибудь в бункере, а теперь просто убивают друг друга. Так легче. Через семь дней им будет плевать на то, что тут произойдет. Иногда Кайло думает, а не проще ли выйти к ним, раскинуть руки и подождать, пока не пристрелят и его. Кто-нибудь обязательно додумается, и он даже сопротивляться не станет. Все это дерьмовое дерьмо его уже давно достало, выгрызло все мозги напрочь. Терапии Сноука, извинения матери и прочая хрень, которой она пыталась его потчевать года полтора тому, все это как-то... не прижилось. Этому телу, худому, жилистому, испещренному шрамами — зарубки на руках давно превратились в кольца как на срезе деревьев — прощение не помогло. Ненависть сотлела, где-то в самой глубине прячется, но наружу больше не просится. Смысла нет. Мстить — Кайло смотрит на себя в зеркало и видит урода, отцеубийцу — уже некому. Конец света сделает это за него. Он выгребает из морозилки остатки костей и бросает в кипящую воду, а затем аккуратно приоткрыв дверь, высовывается наружу, в темный коридор. Лампочки они тоже разбили, исполосовали драный коврик на полу, исписали что стены, что дверцу лифта — Смертть рядом! — да еще с ошибками, ну и от окон ничего не осталось, зато можно спокойно выбраться на пожарную лестницу и бежать. Было бы куда бежать и зачем. А искать тех, что сделали это, никто и не станет. Владельца дома пристрелили вчера — Кайло слышал его крики, стоны и три очень знакомых хлопка. Потом пошли по остальным квартирам, но вот его дверь взломать так и не смогли. Зато у соседей напротив — там жирный мужик и его маленькая, вроде бы падчерица или дальняя родня — дверь на одной петле висит. — Эй, — он прислушивается снова и свистит, негромко, подзывая к себе тощую кошку, что ошивалась тут последние пару месяцев, и с удовольствием съест все, что ей дадут. Себе он ее, конечно, не забрал, да и она бы не пошла — они оба не сильно-то любили людей — а теперь вроде как поздновато. Хотя едой он с ней все равно поделится, пока может. — Эй, китти-китти-китти... — он слышит шорох, но не у лестницы, а совсем рядом. Маленькая тень вздрагивает, замирая, но не может держаться так вечность, и через секунд пять в проеме наполовину выломанной двери мелькает золотящийся абрис. Девочка, та самая, что живет напротив. Она вздыхает, поняв, что ее заметили, и прячется снова. Кайло успевает заметить немного — кусочек профиля, растрепанные волосы, белая майка. И синяк на скуле, свежий, багрово-синий. Удивительно, что она еще тут вообще-то. Будь этот ее отец, или кем он там ей приходится, поадекватнее, давно бы отвез куда подальше из города. Но нет, она тут. Кайло ждет еще немного, ожидая, что она высунется снова, но что девчонка, что кошка идти к нему не хотят. И это... учитывая происходящее, вполне объяснимо. Он ставит миску с птичьими косточками на пол рядом с дверью снаружи. Внутри ему куда спокойнее — простыня, затянувшая разбитое окно, чуть заметно трепыхается, словно не знает, как сбежать отсюда, зеркала скалятся паутиной трещин, а ворох старых одеял на постели похож на гнездо, но в остальном это то самое место, где он вполне готов умереть. Остальные тоже умрут, так что стыдно не будет. Через часа два он выглядывает снова, чтобы проверить, и замечает, что тарелка с куриным супом пустая. Вот и хорошо. Хотя бы кому-то должно быть хорошо. Кайло отступает назад и запирается на ночь, на все четыре замка. Сегодня снова будут ломиться.

6

Крики догоняют его даже во сне. Жалобные такие, бессвязные — нет, и Кайло садится в кровати, ошарашенно оглядываясь в темноте, и шарит под подушкой в поисках пистолета. — Нет! — крик несется снова, переходя в плач, — пожалуйста, не надо! — он даже не женский, детский и такой надрывный, что ввинчивается в мозг, заставляя зажать уши. Кое-как он отбрасывает пистолет, радуясь, что не прострелил себе висок, и ждет, пока не закончится этот жуткий вопль. Люди умирают, ничего особенного. — Нет! — кто-то со всей дури врезается во входную дверь с другой стороны и лупит кулаками. — Пожалуйста.... Пожалуйста, откройте... Пожалуйста, помоги мне! Он знает, кто это. Та самая девочка. А с нею еще возможно около десятка уродов, возомнивших себя последними монстрами на Земле, пока та еще не остановилась. Они не просто так взяли ее, думают, что возьмут его на слабость. На человечность. Думают, что он не такой... — Пожалуйста... — она проскребывает себе путь внутрь ногтями, колотит по стальной обшивке и все рыдает, слегка заикаясь. — Пожалуйста... Он не такой? На самом деле он такой — вполне мог бы стоять сейчас рядом с другими с пушкой в руках, с битой, он мог бы крушить стены, мебель, беснуясь, но это все просто... выгорело. Ушло. — Уходи, — шепчет Кайло и мотает головой, а звук ее рыданий дробится, рассыпается в ушах осколками, — уходи, ну! — он не станет, не полезет, ему плевать. Пока к ее плачу не присоединяется еще один голос, грубый, сиплый, требующий, чтобы она успокоилась и не закатывала истерик, потому что это все равно случится, и ей никто не поможет, ведь все остальные мертвы. И она скоро будет. Так почему бы напоследок... Кайло все же находит пистолет. — Эй! Отпусти ее... — странно, потому что за дверью не бандиты в масках, не полетевшие с катушек бывшие примерные мужья, там тот самый жирный мужик, что вроде как должен был обязан защищать свою мелкую девчонку, но в данный момент занимается тем, что в другое время вполне подошло бы под статью. У нее синяков прибавилось, и вся она худая, кожа да кости под рваньем, не сильно-то напоминающим одежду, и смотрит она так, словно уже не надеялась, что ей кто-нибудь поможет. — Слушай, парень, не твое это дело. Иди к себе обратно, хорошо? — толстяк сплевывает под ноги и снова нагибается к девчонке, собираясь ухватить ее за волосы. Все нормально, так? Это конец света, чего еще вы хотели? — Ей не очень-то хочется, как я погляжу, — Кайло высовывается еще больше, показывая пистолет, снятый с предохранителя. — Так что... оставь в покое ребенка. Платт — да, вроде так его зовут — кривится, но понимает, что еще один вопль, и в его боку будет дыра. Или две, в зависимости от меткости. — Да я поделюсь, потом. Лады? Девчонка вздыхает и замирает — лицо белое, словно уже умерла. — П-п-пож... — нескладно шевелятся ее губы. — ...жалуйст-т-т-та... — Иди внутрь, — Кайло подзывает ее к себе и вскидывает пистолет. — Не будет никакого потом, — это и так ясно. Она проползает под его ногами словно тощая кошка и прячется где-то в глубине квартиры, а Платт смотрит на Кайло не отрываясь, и скрипит зубами. Хорошо, что дверь крепкая, она и не такое выдержит. — Эй... — эта девчонка словно вода сквозь пальцы. Она где-то внутри, Кайло знает, чувствует, но услышать не может. — Выходи, я не трону тебя. Бесполезно. Она не выйдет. Она тоже видела пистолет, так что теперь он заперт вместе со зверенышем, что вполне может ночью перегрызть ему горло, а с другой стороны ее... черт знает кто, и он тоже ждет, пока Кайло не уснет. Лучший расклад для того, кто так хотел умереть за несколько дней до конца света, правда? — Ну и черт с тобой, — Кайло возвращается в постель. — Еда в холодильнике, — свет пока еще не отключился, и это хорошо, а без интернета и телевидения он как-нибудь переживет. Он укладывает пистолет под подушку и ложится навзничь, закрывая глаза. Ну, хотя бы больше никто не кричит. Хотя сны все равно далеки от нормальных. Она уснула в шкафу, свернувшись в клубок, и сопит, морщась, когда солнечный луч, пробравшийся сквозь простыню, лезет к ней целоваться. — Привет, — Кайло и сам знает, что с утра выглядит он не очень. Располосованное глубоким шрамом лицо выдает в нем того еще урода. Но в ее случае деваться некуда, ведь так? — Ты в порядке? — он следит за тем, как она замирает, пытаясь не выдать, что больше не спит, но готовится бежать. Было бы еще куда. — Ты хотя бы пленку с сэндвичей сняла, — судя по отпечаткам, зубы у нее все и острые. Она вздрагивает и открывает глаза. — А еще есть? — голод выморил страх, так бывает. И глаза у нее странные, не зеленые, но и не карие, а будто песок под водой, почти золотые на свету. Она все еще опасается его, так что лучше без резких движений. — Я сделаю парочку, — Кайло засовывает пистолет за резинку пижамных штанов и отступает. Ни разу не поворачивается, потому что ей так надо. В хорошего парня играть все еще можно, хоть и сложно. Она ест быстро, заглатывая кусками, давится, колотя себе по груди маленьким кулаком, запивает водой и снова вгрызается в суховатый тост. — Прости, соус закончился, — Кайло пожимает плечами и усаживается напротив, закидывая ногу на ногу и чуть не роняя пистолет. Зато выглядит расслабленно. Спокойно. — Угумф, вкусно, — она кивает, благодаря. — Платт тебе не отец? — судя по тому, что он собирался с нею сделать, даже не близко. Девчонка мрачнеет, съеживается на стуле, но за свой сэндвич держится крепко. — Неа. Он... взял меня из приюта. Вот, это уже похоже. Начиная с того, что она с тем жирдяем вообще разные, ни одной общей черты. — Спасибо, — она благодарит снова. Ее взгляд мечется по кухне, заставленной коробками с едой, к пустой раковине и обратно на Кайло. Она не знает, понимает он. Не знает, что делать дальше. Возвращаться некуда, а оставаться тут — хреновая затея. — Я Кайло, — нужно хоть как-то сгладить градус недоверия, подскочивший за последние пять секунд, пока она в самом деле не вцепилась ему в горло. Сама бы она не стала говорить ни за что, а так мнется, но вытаскивает из себя, будто клещами: — Рей. Странное имечко для девочки, скорее уж для парня. Хотя и его, самое ненастоящее, выдуманное, чтобы спрятаться ото всех, не лучше. — Тебе есть куда пойти? Лучше бы не спрашивал, потому что она вся каменеет, а с лица сходит краска. — Да, — врет она плохо. Подбородок еще вскидывает, нос к самому потолку задрала. — Ладно. Тогда хорошо, — Кайло поднимается со скрипящего стула и забирает с собой чашку с кофе, уходя в спальню. Вроде бы и потухло давно, сотлело, а все равно завидно, когда слышит такое. Она вроде как шебуршится еще на кухне, потом гремит стульями, задвигая их под стойку, а потом идет ко входной двери. Но, подергав для острастки цепочкой, возвращается к себе в шкаф. Мир снаружи — хреновое место. — Рей! Ах ты маленькая дрянь, — жирдяй надрывается что есть силы. — А ну марш домой! Я кому сказал, быстро возвращайся, — он думает, что может вернуть ее. Как вещь. Впрочем, ничего особенного, все так думают. Рей маячит в дверях его спальни, разглядывая все в вечернем, алом свете. Тут грязно, книги на полу, зеркала давно все расколочены, и черта с два поймешь, человек тут живет или чудовище из сказки. — Я не хочу обратно, — она говорит быстро и твердо, глядя на Кайло, как будто тот уже подготовил целую кипу возражений. — Ну и не надо, — он сидит на полу у кровати, разбирая коробки с одеждой. Там что-то из его подросткового возраста осталось. Сейчас на него и не налезет совсем. А на девчонку... возможно. — Какой размер? — Чего?! — тут же подхватывается она оскорбленно. Видимо, о своей плоской груди переживает. За неделю до гибели всего мира она думает о сиськах, как же это... по-человечески. — Ну ты же не будешь босая ходить, когда соберешься туда... — он не договаривает, потому что это как мыльный пузырь. Он красивый, но лучше на него не дышать. — Вот, — Кайло достает со дна коробки свои старые кеды. — Примерь. Она картинно морщится на чужую обувь, но забирает. И надевает, тут же веселея — большеваты, но... она тут же начинает стягивать шнурки как-то по-особенному, прихватывая лодыжки, и теперь кеды даже не шлепают. — Рубашку еще найду, погоди, — рубашка так и пролежала выстиранная, выутюженная столько лет, чтобы достаться девчонке, которую он знает от силы двенадцать часов. Кайло добавляет в стопку еще и спортивные треники и пару маек, протягивая все Рей, а потом грозно одергивает ее: — Неа. Сперва в душ. Забавно, сам он про это уже дня три как не вспоминал, а тут... Но ей и правда нельзя быть вот такой, хватит и фингала под глазом. Конец света она встретит достойно. Рей хмыкает, закатывая глаза, и сбегает, а через две минуты слышно щелканье замка и шум воды. Вымытая, с дурацкими пучками на затылке, она выглядит куда лучше. Чужая одежда на ее острых костлявых плечах ей не сильно подходит, зато чистая. Кайло встряхивается, отгоняя воспоминания, и ворчит, как будто это она его заставляет: — Пойду и я... помоюсь. — Ты не хотел уходить? — она подкрадывается бесшумной тенью, заставляя Кайло вздрогнуть. Он судорожно стискивает пакет с замороженным куском мяса и вздрагивает. — Черт! Извини. Нет, — он укладывает мясо в кипящую воду и ищет взглядом миску. — Она не придет, — ее тон копирует его собственный, что странно. — Я... доедала все то, что ты оставлял. Она не придет. — Ммм, — скучать по бродячей кошке? Он не будет. И все равно кривится и отводит глаза. — Ладно. Больше нет смысла выходить наружу. Осталось пять дней. Пять дней и все. Еще бы кошка сбежала, все нормальные люди давно уже ушли. — Я доем, можно? — кажется, ей и эта безвкусная похлебка за радость. — Ради бога, — Кайло оставляет ее наедине с булькающей варевом кастрюлькой и уходит. Если бы кто-нибудь спросил его сейчас, что он чувствует... Если бы кто-нибудь вообще захотел спросить.

5

— Рей! — в этот раз он еще злее, чем обычно. — Ты еще там, моя сладенькая? Давай я заберу тебя, по телеку сказали, основной удар придется по городу, так чего тянуть, а? Покажу тебе, чего лишаешься, — судя по голосу Платт или пьян, или слетел с катушек, хотя это одно и то же сейчас. — Ладно, мужики, ломайте. В двери врезается что-то тяжелое. Очень тяжелое. — Рей? — Кайло знает, что она рядом. Замерла, почти не дыша. — Спрячься в шкафу, хорошо? У него еще три обоймы осталось. На этих ублюдков хватит. Он гасит свет во всей квартире и застывает рядом с дверью. — Тебе не больно? — для той, у кого на пол-лица синяк налившийся, она ужасно суетится о чужих царапинах. — Выживу, — Кайло стискивает зубы и зажимает порез ладонью. Надо бы зашить. — Если что, твой опекун больше тебя не побеспокоит, — все просто и ясно, и она понимает, о чем это он. Мертв — говорить не надо. Это лишнее. — Спасибо, — она, эта маленькая осторожная тень, кидается ему на шею, и он от непривычки шарахается, вскидывая руки и измазывая ее в своей крови. Рей ревет, ему больно, адски больно, но в остальном... жить можно. Она прокрадывается к нему в постель под утро, когда по одеялам уже ползут робкие розовые лучики, сама будто привидение, нереальное. Нерешительное. Скидывает с себя одежду, оставаясь обнаженной и наклоняется к нему, собираясь... — Эй! — Кайло успевает ее перехватить до того, как она начнет творить полную херню. Вот эту самую, которую собирается. — Даже не думай, — он встряхивает ее как куклу и спешно укутывает покрывалами. Острые плечи и маленькая грудь с острыми розовыми сосками мелькают и пропадают под слоями ткани. — Но... Но... — Рей жалобно хмурится. — Я просто... хотела попробовать до... — Ты хотела попробовать, — повторяет за нею Кайло. Он бы тоже хотел. Но не так. Совсем не так. Вот это все охрененно неправильно. — Не надо. Она все еще жалобно кривится, и тело ее чуть трясется от сухих рыданий. — Меня... меня... даже никто не целовал. И не поцелу-у-у-у-ет... — на рев она переходит слишком быстро. — Я поцелую, идет? И все на этом, — быстро отвечает он. Пока сам не натворил вот этой самой херни. — Ну ладно, — Рей шмыгает носом. — Только правильно. Она еще и о правильности все знает, ну просто зашибись. — Ладно, будет правильно, — Кайло подтягивает ее к себе, в этом коконе из покрывал, и сжимает на тот случай, если она решит вырываться или врезать ему. И аккуратно касается ее губ, оставляя подобие поцелуя, такого... осторожного. Как будто тот самый мыльный пузырь, и, если ему не повезет, он ведь лопнет. И не спешит отрываться. В конце концов, поцелуи теперь тоже бесценны. За пару дней до конца света они не стоят абсолютным счетом ничего. Но дальше так продолжаться не может. — Ты говорила, что хотела уйти отсюда, куда? Она задумчиво чешет нос, а потом принимается рассказывать об одном особенном месте, далеко отсюда, где тихо и спокойно, о домике, где цветут водяные лилии, о старушке, что брала ее к себе на все лето, пока могла. Ее там не ждут, потому что Маз умерла несколько лет тому, но дом ее все еще там. Пустой. Он лучшее место, чтобы провести свои последние дни. — А еще тебе нужна карта. И фонарик. И батарейки. И еда, — Кайло вытаскивает из-под кровати коробки, перерывая их в поисках той самой. Рюкзак большой, и в него вмещается целое покрывало, достаточно длинное, чтобы край его можно было завернуть вместо подушки. И все остальное барахло для любителей путешествовать. — А ты? — она все смотрит на него, но Кайло старательно отворачивается, делая вид, что занят. — Я нашел батарейки. И бинокль, — подумать только, он собирает ей рюкзак в дорогу, которая должна занимать неделю, месяц, а продлится всего четыре дня. Он запихивает все необходимое, утрамбовывая с силой, жалея, что не может при ней как следует выругаться, а то ведь уши завянут. Или пойти отпинать что-нибудь. Но ничего, потом отпинает. Потом, у него еще будет достаточно времени. — Вот, — застегнув клапаны, Кайло поднимается и протягивает ей рюкзак. — Он тяжелый, но ты справишься. И все. Больше никаких лишних слов, просьб, требований — это ее дорога. Это ее решение. Он не нанимался в няньки. И остаток своей жизни проведет тут, где ему хорошо. Она, наверное, впервые за все время не говорит спасибо, рвет из его рук рюкзак и уходит. За последние пару дней их район вымер, и улица отсюда выглядит ужасно пустой. Грязной — по дороге летает мусор — но тихой. Кайло следит за тем, как Рей спрыгивает с нижней ступеньки пожарной лестницы и быстро переходит на другую сторону улицы. Ее волосы сияют утренним, розовым золотом. И она оглядывается. Раз, другой. Совершенно зря замедляя шаг, хотя эту часть пути ей лучше пройти как можно быстрее. Там дальше будет магазин велосипедов, и если ей повезет, то найдет себе один. И уже к обеду будет за городом. Но она — черт бы ее побрал — стоит. — Уходи! — просит он. — Пожалуйста, уходи... Кое-как, обдирая пальцы, он вываливается наружу, в коридор, заполненный воняющими трупами. Переступает через них, собираясь спуститься вниз и как следует отчитать ее. Потому что это его личное дело оставаться тут ровно столько, сколько он захочет. Даже до последнего вздоха. На шестом этаже он находит кошку. Труп кошки, вздувшийся и весь в червях, она и правда здесь уже долго лежала со свернутой шеей. И дальше идет практически на ощупь, потому что больше не хочет смотреть. Но идет. И идет. До конца света совсем немного, но пока еще не поздно.