250 shades of black and white

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох... Он открывает рот и набирает воздуха, сколько может. Сухого, царапучего, тот словно песок по живому мясу, оголенному от кожи. Долго это не выдержать. Он содрогается от спазмов, сгибаясь пополам, и выкашливает из себя все, что было внутри. Розовые, туго-свернувшиеся лепестки, блестящие от слюны пополам с кровью, выглядят отвратно. Словно он выблевал из себя какой-то орган, или его раздавленные остатки. — Бен? — голос, несущийся из другой части дома, закономерен, от него никуда не деться, потому что так и должно быть. Любой кашель и хрип, и будет вот это. — Бен, милый, ты в порядке? — мать словно гончая, почуявшая кровь, и, к сожалению, простым оправданием тут не обойтись. — Д-да, — он еле сдерживает новый позыв — лепестков внутри больше, чем удалось выкашлять за раз, и они щекочут горло изнутри, продираясь дальше. — Я нормально, я не... Поздно. Она влетает в его комнату, даже не подумав постучать или дать ему хотя бы секунд десять на то, чтобы натянуть покрывало на влажное розовое пятно, расползшееся по кровати. — Это же... Бен! Ты же обещал, что скажешь, если приступ вернется. Ты обещал! — когда она начинает кричать, а кричать Лея умеет так, что можно услышать даже в самом тихом уголке сарая или на чердаке, он зажмуривается. Не потому что не хочет ее видеть. А потому что не хочет кашлять. Или дышать. Или вообще существовать. — Боже, — ее голос уплывает прочь, по-за пределы комнаты, вместе с быстрыми шагами, и слышны попискивания телефонных клавиш. — Я так и знала, я знала. Но ничего, сейчас я позвоню в 911, держись... Хан! Хан, немедленно поднимись сюда. Нам нужно в больницу, Хан... Бен почти не слышит, что еще ей — и ему — нужно, в ушах звенит, всю грудную клетку будто расперло, заполнило изнутри чем-то шевелящимся, как... бабочки. Только их так много, что одной любовью тут не оправдаешься. И они очень хотят наружу. Он свешивается с кровати, еле цепляясь одной рукой за изголовье, и выкашливает остальное. Ошметки сердца должны выглядеть примерно так же — целая сотня розовых влажных кусков мозаики, скомканные лепестки, от которых разит кровью. И их очень много. Так много, что хочется отключиться, только бы не чувствовать пустоту внутри, словно вместе с ними он лишился и легких, и теперь больше не сможет вздохнуть. — Бен? Бен?! О господи, Хан... *** — Снова? — это другим медсестрам он может заливать что угодно, что это был случайный приступ или вообще другая какая-то хрень, Маз не проведешь. Она такая старая, что любую ложь чует еще до того, как та с языка сорвется. — Ну, что тут скажешь, твоя палата будет готова минут через десять. Располагайся пока, — и она машет крохотной сморщенной лапкой на одинаковые пустые ряды пластиковых стульев, расположившиеся у дальней стены рядом с доисторическим теликом и цветочными вазонами с пластиковыми пальмами. Здесь сейчас совсем тихо и пусто, хотя даже в другое время особенно много посетителей тут не будет, эта болезнь из редких. Наследственное. И неизлечимое. Хорошо хоть не заразное. Хотя хорошего понемногу, он все равно умрет. И умрет скоро. Когда-нибудь его легким просто станет невмоготу отторгать все эти лепестки, или боль доконает, что тоже вероятно. Что лучше — задохнуться или болевой шок — Бен не знает. Ничего. Он кидает взгляд на кабинет, в котором скрылись его родители добрых полчаса тому и все же бредет к стульям. Если ему готовят палату, значит, это надолго. Он даже успеет ограбить автомат с газировкой, потому что другого шанса напиться чем-то, кроме воды или лечебных растворов, ему еще долго не представится. Бен ждет, пока Маз не отвернется и не начнет копаться в картотеке — она все еще предпочитает бумаги, хотя ее стол украшает новенький ноут — и выгребает из кармана все, что там есть. Немного, конечно, но хватит. Как странно, вообще-то он думал, что тут, кроме него и Маз, никого нет, но у автомата стоит, немного подавшись вперед, к самому стеклу, девушка. Она будто пытается подсмотреть внутрь, такая задумавшаяся о своем и словно не отсюда. На ней нет халата, значит, она не медсестра, нет бахилов, нет этих жутких бейджиков, но и для смертельно-больной она выглядит ужасно хорошо. У нее даже румянец на щеках есть. А нос усыпан веснушками. — Он не работает, что ли? — Бен решается прервать молчание, потому что времени у него вроде бы и дохрена, но на самом деле не так уж и много. — А? — она поворачивается к нему слегка испуганно. — Ох. Не знаю. Лампочка не горит, но деньги он вроде бы съел, а я не знаю, что тут... не знаю, чего хочу. Не знает, чего хочет? Бен иронично поднимает бровь. Да это же автомат с самыми обычными снеками и газировкой, все это можно купить в любом магазине. — Вот это вкусное? — она указывает на пачки со Скиттлз. — Ты что, не пробовала? — Нет, — она снова мотает головой. — Я ничего из этого не ела. Черт, она будто с Луны свалилась. — Ну, попробуй. Вдруг тебе понравится. Честно, без этого не узнаешь, — где-то позади громко трещит телефон, и Маз начинает отчитывать кого-то, так громко, что девушка смешливо хмыкает и наконец нажимает на заветную кнопку. — Если совсем не понравится, я могу за тебя доесть, — вот он как раз не откажется от Скиттлз. Это его последний шанс наесться чего-то такого. На долгое-предолгое время. — Хорошо, — она кивает и. забрав свой пакетик, отступает, взмахивая рукой. — Извини, ты, наверное, долго ждешь. — Мгм, — в отличие от нее Бен прекрасно знает, чего ему надо: три пакета с чипсами, две банки газировки, Орео — по ним он будет скучать больше всего, и тоже два пакетика с хрустящими горошинами, покрытыми разноцветной глазурью. — Ну я быстро. Он пропихивает монетки в приемник, слушая, как они звякают, падая куда-то на дно, и вожделенные, а еще такие вредные снэки подползают к окошку выдачи. — Ты что тут делаешь? — в такое позднее время и одна. Совсем одна — в приемной пусто, да и мир за окнами будто провалился в черную бездну, где точно нет людей. — Я? — она смотрит, как он начинает забирать все купленное. — Я кое о ком забочусь. — И о ком же? — пакетиков слишком много, и они все же валятся на пол, а следом и банки с газировкой, попадая ровнехонько по пальцу, хоть и спрятанному под тканью кроссовки. — В данный момент, — и она наклоняется, аккуратно и быстро подбирая все. — О тебе. Это странно, но сейчас Бену слегка не до этого. — Пойдем отсюда, пока нас не засекли. Мне не очень-то полагается есть вот это все, да и тебе тоже, если ты не просто в гости сюда зашла, — она отрицательно качает головой, и Бен понимает, видимо, она такая же. Странная немного, но... ну и ладно. — Там есть выход на крышу. Я в прошлый раз обнаружил. Давай за мной. Они успевают удрать до того, как их запалит Маз и наябедничает матери, а ведь это как раз именно то, что ей и полагается сделать в эту самую минуту. Ему вообще-то нельзя это все есть. Ему много чего нельзя, но Бену плевать.

***

На крыше тихо и пусто, как и положено, и мир отсюда кажется еще менее значительным. Он весь канул во тьму, видны только верхушки деревьев, затянутые туманной дымкой, и размытые пятнышки фонарей по дороге в больницу. Тишина — слышно только, как гуляет по крыше ветер, задевая жестяную обшивку, а еще его сиплое, затрудненное дыхание. Девушка идет тихо, почти бесшумно, словно призрак. — Сюда, — Бен манит ее к себе и усаживается на самый край крыши, просовывая ноги через невысокое ограждение. Вид отсюда зашибись, самое то, когда надо предаваться грусти и обжорству. — Садись. Она вытягивается рядом, и в воздухе мелькают ее старые ботинки, изношенные, с разными шнурками. Это даже... клево, хотя теперь-то видно, что одета она довольно бедно. И не совсем по погоде — на легкое, вылинявшее белое платье накинута легкая ветровка. Хотя сюда лучше подошел бы теплый свитер. И как она действительно попала сюда на лечение? Это же больница для таких, как он, богатеньких детишек. — Ты точно не заблудилась? — переспрашивает ее Бен. — Нет. Я здесь потому, что должна тут быть, — она вздыхает как-то по-особенному, что он сразу понимает — может, одежда у них и разная, предки разные, но есть и кое-что общее. Вот этот взгляд, он бывает только у таких, как они. — Откроешь? — она протягивает ему свой пакетик. —Спасибо. — Тебя как зовут? — отличное время для знакомства. Самое что ни на есть подходящее. Бен открывает одну банку с Пепси и сразу же отдает ей, она-то не додумалась себе взять. — Рей, — она прихлебывает немного и смешно жмурится, будто вкус первого глотка, шипящего от пузырьков, ей вообще незнаком. — Агрх, сладко. Воу, она же не из мормонов каких — это же дико, не знать, какая на вкус Пепси. — Попробуй мою, она еще слаще, — и Бен передает ей свою банку. И снова наблюдает за все тем же странным удивлением. Будто этот вкус ей тоже в новинку. — А я... Б... Рен. — Брен? — Неа, Рен. Вообще-то Кайло Рен, но Рен проще. — Мне нравится, — она хрустит Скиттлзами, так что непонятно, о чем это, но можно же представить, что это она о его крутом имени. Оно лучше настоящего. Тем более, что так никто не хочет соотносить его с матерью, так он сам по себе. Внизу по дорожке проносится одинокая машина, вроде такси, и Бен только надеется, что это как раз его семейка отчаливает обратно, так и не найдя его. Им такое не впервые, при всем том шуме, что каждый раз поднимает Лея, пытаясь убедить всех, что она лучшая из матерей на свете. А потом смотрит на Рей. Она пьет из банки, и над резинкой рукава, сползшего почти к самому локтю видны порезы. Зажившие белые полоски, ровными рядами, будто кто-то узор чертил. — Воу, вот дерьмо! — он остолбенело пялится и пялится, — это же совсем как... мои. Черт, ты... — Бен неловко оттягивает рукав, но его шрамы как раз-таки зажили. И зажили так, что почти ничего не осталось, хотя резал он глубоко и наверняка. Но если бы... если бы они были, то точно такими же. Вот и что ему теперь сказать? Не убивать себя, потому что она... милая? Сказать, как ему жаль? Ему самому жаль себя не было, он хотел покончить со всем дерьмом как можно скорее. И не блевать этими гребаными лепестками каждое гребаное утро. — Ничего, — Рей пожимает плечами, но запястья так и не прячет, что еще более удивительно. И круто даже, в каком-то смысле — вот он сам до сих пор короткий рукав надеть не решается, готов даже в самую жару носить что-нибудь длинное, чтобы даже костяшки пальцев прикрывало. — Я привыкла. Теперь можно не гадать — она точно такая же, как и он. — И давно это у тебя? — Шрамы? — она вздыхает. — Смотря какие, одни постарше, другие нет, но все нормально. У него самого шрамов могло быть столько, что не сосчитаешь, просто везло, что зарастали почти сразу, и даже без следов. Как удивительно, в один голос говорили все врачи. Такая мощная система заживления, но почему-то это совершенно не повезло против чертовых лепестков. Они, как лезли изнутри, так до сих пор лезут. Бен набирает полную пригоршню чипсов и закидывает в рот, громко похрустывая, и прямо чувствует, как внутри уже начинает ворочаться этот самый рой неживых бабочек. Скоро, совсем скоро они полезут наружу, но сначала он как следует наестся, потому что другого шанса не будет. — А в какой ты палате? — нужно будет навестить ее. — Не знаю еще. Но я тебя найду, — Рей улыбается ему самым краешком рта, и бабочки в легких трепыхаются даже сильнее обычного. — Если, конечно, захочешь. Конечно, хочется. Она все еще кажется ему странной. Но еще больше — крутой. У них даже шрамы одинаковые. Это все равно, что найти свою половинку, хоть в такое обычно верят только девчонки. Дальше они едят молча. Ему и сказать что-то страшно. Или неловко. Как будто, договорившись на следующую встречу, они вроде как связали себя по рукам и ногам. Еще одно такси подкатывает к центральному входу и ждет, пока в него не загрузятся двое. Здоровенная долговязая фигура и еще одна крохотная, даже с такой высоты слышно, как она что-то громко говорит, обвиняюще тыкая своего спутника в грудь. Отлично. Половина проблемы решена. А другая... другая в этот самый момент подкатывает к горлу, просясь наружу. Бен бледнеет и стискивает зубы, пытаясь подавить позыв, но получается только хуже. Кровь капает из носа, щекоча. — Эй, тебе же нехорошо! — Мгм, — Бен кивает, все еще стараясь проглотить кашу из лепестков, застрявшую в горле. Бесполезно. Их много, еще бы их не было много, он только раздразнил организм газировкой и прочей дрянью, главное сейчас встать и отойти. Блевать Рей под ноги он ни за что не будет. Но так уж получается. Его выворачивает наизнанку, перед глазами все расплывается, и внутренности жжет от боли. — Тихо, тихо, — Рей аккуратно гладит его по спине, утешая, и ее прикосновения работают. Они серьезно что-то делают с ним, потому что несмотря на то, что рот все еще забит лепестками, ему не смертельно-хреново. — Сейчас все пройдет. Потерпи. Бен терпит, потому что это терпимо. Она говорит, что это так, хотя должна бы или расстроенно стирать кровавые ошметки со своих ботинок, или бежать за Маз. Мир полон ярких бликов, и один из них расплывается на ее волосах, затянутых в кривой пучок, напоминая гало. — Ты... — для ангела она слишком красивая. Но не важно. Ему нравится.

***

— Так, ладно, мистер Соло-Органа, открывайте глаза, — этот скрипучий недовольный голос он узнает из тысячи. В руку вонзается что-то острое, наверняка игла, и вялость понемногу отступает, позволяя ему пошевелить языком. И сморгнуть. Маз стоит сбоку, нахмурившись. Одна. — Ну вот. Так-то лучше. А то я уж думала, не позвонить ли вашим родителям... — Не надо! — Бен выталкивает из себя непослушные звуки. Они звучат хрипло и слишком уж тихо. — Я... со мной все в порядке. — Ага. В полном, — Маз поджимает губы. — Ты же знаешь, что тебе все это нельзя, так? Бен закрывает глаза. Не хватало только новой проповеди. Подумаешь, выпил банку газировки на крыше с... — А где Рей? — Рей? — она переспрашивает, но уже удивленно. — Какая Рей? — Она была со мной. Вроде как тоже тут лечится. — Мисс... Рейчел Джонсон? Ну, скажем так, видимо, она ушла до того, как я нашла вас, свернувшегося на стуле для посетителей. Значит, с крыши она его увела, это хорошо. Было бы обидно, если еще и это место закроют, и тогда вообще прятаться негде. — Она обещала зайти. — Рейчел? — и снова в ее взгляде такое удивление, будто он говорил полную хрень. — Да. Рей сказала... — Она лежит в палате интенсивного ухода. И если ее все же выпустят, то явно не сегодня и не завтра, — Маз качает головой, — засыпай, Бен. Пока я не передумала и не позвонила Лее. Кажется, придется вообще отключить автомат в приемной, на всякий случай. Она уходит, шаркая, и выключает свет, оставляя палату в темноте. Слышно, как щелкает аппаратура и капает раствор, заползающий в его вены и предотвращающий новый приступ. В палате интенсивного ухода? Тогда дело совсем плохо. Ему хочется отключиться, но рой неживых бабочек внутри копошится, никак не давая уснуть. Впервые, наверное, ему так страшно, и даже не за себя.

***

— Я хочу увидеть Рей! — Вам туда нельзя! — проще в форт Нокс попасть. Женщина на посту хуже охранницы, только что пистолета в кобуре нету, зато с успокоительным в уколе, если начнет бушевать. — Пожалуйста, вернитесь в свое отделение, мистер Соло-Органа. Дерьмо! Чертова медсестра. Бен отходит, думая, как бы по-другому попасть на ту сторону, может, выкрасть форму, если Маз отвернется? Но в конце коридорного аппендикса, где располагаются процедурные и душевые, мелькает знакомый абрис. -Эй! — он несется туда, рывком дергая за ручку, и это правда Рей. В отличие от него она в нормальной одежде, и ей снова разрешили надеть ботинки, а не больничные тапочки. — Тссс, — она прикладывает палец к губам и манит к себе. — Привет. Рукава своего платья она закатала выше локтей, и сгибы все в синих пятнах от капельниц. Точь-в-точь, как у него, но его-то руки зажили. А ей вот не повезло. Но она даже не морщится, хотя это, должно быть, адски больно. — Ты в интенсивном отделении? — туда, если провести аналогию с тем же фортом Нокс, попадают смертники. Нет, он тоже вроде как обречен, но ему так сильно стараются спасти жизнь, что иногда это почти работает. Две ремиссии — это уже что-то. Она закусывает губу. — Все нормально. Я не боюсь... — и все же Рей не договаривает. — Хочешь наружу? Ну, ему-то можно на пару минут высунуться, хотя после ночного приступа это тоже под вопросом, а ее вот никто не отпустит. — Нет, давай тут останемся, — вот так вот это хреново. Чувствовать страх не за себя. Еще немного — и он поймет, что обычно чувствует мать. Хотя нет, не поймет. — Можем просто где-нибудь посидеть. — Ладно. Им удается забраться в нишу, задернутую пластиковой шторой, и Рей устраивается на подоконнике совсем рядом с ним. Их пальцы невольно соприкасаются, и бедро, укрытое белым подолом, такое жаркое, что он сам сейчас полыхнет как спичка. — Как... давно ты тут? — Честно? — она поднимает на него глаза, и в них разливается живое золото, смешавшееся с каплей зеленого, каплей шоколадного, и это завораживающее зрелище. — Не помню. Кажется, будто всю жизнь. Я уже привыкла. — А у тебя есть кто-нибудь... — Нет. Но все нормально. Я здесь ненадолго. Теперь она улыбается. Так широко, будто все нормально, но она точно знает — да все они понимают, из интенсивки так легко не выпишут. — Хочешь чего-нибудь? Рей морщит нос, задумавшись: — Мне понравились Скиттлз. — Вот пойдем и наберем их, — с одной стороны ему хочется угостить ее, порадовать хотя бы этими конфетами, а с другой... может, и хорошо, если Маз все же отключила этот чертов аппарат. — Пойдем, — соглашается она. Но они так и не двигаются. Улегшиеся один поверх другого мизинцы будто намертво склеились, и их нельзя разделять. Ни за что нельзя.

***

Окей, в следующих двух приступах он не виноват, как и в том, что в этот раз крови так много, что два дня Бен почти не встает. Он хочет, ужасно хочет, но не может. Лепестки ворочаются внутри, и, наверное, из них можно целый букет составить. И подарить — отвратительно-романтично. Что еще он может подарить Рей? Она к нему не заходит, нельзя — Маз стережет его дверь тщательнее Цербера, хоть голова одна. — Мам... — в этот визит Бен ее не игнорирует, поворачивается на постели и просит: — Мне очень нужно, чтобы ты кое-что сделала... — если бы он был умнее, взял бы с собой побольше денег. Но теперь точно не выпросишь, подумают, что это все он спустит на газировку. — Украшение... Вот такое... Что-то похожее точно должно продаваться в ювелирных магазинах. Нужно красивое и простое. Можно, конечно, подарить любую безделушку, но хочется именно это. — Сделаешь это для меня? — она таращит на него глаза, будто он спятил, хмурится и уходит, не сказав ни слова. Но начинает скандалить прямо за дверью, допрашивая Маз, как будто та выдумала все это ради денег. Или еще из-за чего. — Рей? Рейчел Джонсон? Вы имеете в виду, это для нее? Я хочу увидеть ее, немедленно! Да. Немедленно! Худший день вообще. Нужно было молчать. Бен пытается хотя бы сесть, но нет, не выходит, как ни старайся. Он так и сдохнет тут, не в силах пошевелить пальцем, пока его чокнутая грозная мать будет допрашивать Рей, не мошенница или авантюристка ли та. И что ей надо от бедного мальчика, который может в любой момент умереть. Вот же дерьмо!

***

Проходит еще один день, и ему разрешают встать. Бен, держась за стены, тащится по коридору, собираясь обойти больницу снизу-доверху, если понадобиться, но найти Рей. Она сидит в их месте, за шторой, подняв ноги и уставив подбородок на колени, задумчиво глядит в окно. Сбоку на бедре — ткань сбилась и обнажила слишком много смуглой золотистой кожи — еще один шрам, кривой такой, будто она напоролась на что-то. Поцарапалась. Он... Бен краснеет, да так густо, что жарко становится, но отвести глаза и сделать вид, что все в порядке, не успевает. Черт, он пялится на ее голые ноги как идиот, да и вообще не дрочил уже целую вечность, так что вроде это как должно сойти за оправдание, но нет. — Оу, — она сразу понимает, что к чему, и спрыгивает с подоконника, оправляя подол платья. — Извини, я... я тут... ты просто... Они оба мямлят что-то — два полных идиота — пока он не решается наклониться и поцеловать ее, потому что другого шанса может и не быть. А еще ему хочется. Рей замолкает, растерянно вздыхая, пока он целует ее, и легкие так и распирает от странного ощущения. Хотя ему просто все еще плохо, вот и все. Хорошо, что подоконник всегда под рукой, так что не свалится, а штора достаточно плотная, чтобы никто их не увидел. — Я не... Я... Бен буквально вдавливает ее в стену, держась за Рей как за соломинку, он и так уже понял, что целоваться она совсем не умеет, но это не страшно. Плевать. Во рту солено, но время еще есть. Совсем немного.

***

— У тебя посетитель, — Маз заглядывает к нему в палату, постучав, и Бен откладывает нетбук на постель, готовясь к очередной промывке мозгов от матери, но чертовски удивительно, что это не она. Отец, высокий, нескладный, он точно чувствует себя лишним тут, и это заметно. — Эй, привет, — их разговоры начинаются и заканчиваются примерно так, и Бен со вздохом берется за нетбук обратно. Нет, он не готов к этому неловкому молчанию. — Я хотел... проведать тебя. Вот. — Ага, спасибо, — смотреть на него Бен не собирается. Как и участвовать в разговоре. Можно, конечно, прикинуться умирающим, но тогда ему вкатят чего-нибудь, и о вечерней вылазке к Рей можно забыть. — И хотел отдать тебе вот это, — что-то тонкое блестит в воздухе, покачиваясь, а затем опускается на край нетбука. — Лея этого не понимает, ей сложно сейчас, нам всем сейчас сложно. Но ты хотел, и вот, — это не совсем такая цепочка, как он задумывал. И вместо звезды два золотых игральных кубика. — Я знаю, что любой стресс тебя вроде как может загнать в могилу, но ты не должен бояться влюбляться, Бен. Любовь — это... не настолько смертельно, как кажется. Иногда она наоборот — помогает выкарабкаться. Воу-воу... Такая тирада, мало того, что она больше всех слов, что он сказал Бену за весь последний месяц, так еще и о... любви. — Все в порядке, пап. Спасибо. — Ах, и еще, — он, спохватившись, добавляет, виновато качая головой. — Я не должен был тебе этого пока говорить, еще не все решено, но тебе нашли донора. Возможно, у тебя совсем скоро будут здоровые легкие. Новые легкие? И никаких приступов, никакой крови или гребаных цветов? Это... конечно, охрененно круто. Но что он скажет Рей? Что будет с нею?

***

— Это тебе, — Бен раскрывает ладонь, и зажатая между пальцев тонкая золотистая цепочка скользит змейкой вниз, покачиваясь в воздухе. — Давай я помогу надеть, — он предлагает, чтобы иметь возможность коснуться ее еще раз. Не отрывать ладонь, пока та не прирастет к ее шее, и тогда они уж точно ни за что не расстанутся. Ему хочется прижаться ртом к плечу, сдвинув вбок ворот, и целовать, пока весь чертов мир по ту сторону пластиковой шторы не растворится в глухой темноте, пока не пропадут голоса, шорохи, и, может, тогда ему станет немного легче. Достаточно, чтобы рассказать все, потому что он не в состоянии сделать это пока что. Он обхватывает ее за талию и прижимает к себе, покрывая поцелуями затылок и выемку между плечом и шеей, а затем, под сбившимся воротом видит тонкую белесую полоску, и она до жути, до безумной жути напоминает ему о... — Кайло? — Рей будто чувствует это и отстраняется, так быстро как может. Цепочка, стянувшая их вместе, звенит и лопается, разбрасывая кубики по полу. — Отпусти меня. Пожалуйста, дай мне уйти. Мне... Мне нехорошо, — она не держится за горло, не закрывает рот ладонями, но с нею точно что-то не то. — Нет, ты... — он хватается за ее локоть, не пуская. — Откуда у тебя... — Отпусти меня! — у человека не может быть такой силы, тем более у хрупкой маленькой девчонки, еле достающей ему до подбородка на цыпочках, но она рвется, сбегая, отбрасывает в сторону штору, отчего та оглушительно шуршит и валится под ноги вместе с карнизом. Свет, разливающийся за ее спиной, снова собирается в нестерпимое гало, нимбом осевшее на волосах. — Извини, — она сбегает, даже не оглянувшись, мимо напуганных санитаров, и исчезает в конце коридора, будто ее тут вообще не было. — Эй, с вами все в порядке? Как это вообще могло... Вам не следует находиться тут после отбоя... Бену нужно бежать за нею, а он как идиот все ищет закатившиеся черт знает куда золотые кубики. — Мы проводим вас обратно в палату, — предлагают ему, но он отбивается изо всех сил. Цепочка, хоть и порвана, но есть, а вот кубиков вообще не видно, будто тоже растворились в воздухе. — Отвалите от меня! Рей! — поднявшись с колен, он рвется следом, понимая, что может и не успеть. То, что сидит внутри, изо всех сил лезет наружу, клокоча в горле вместе с кровавой слюной. Собирается здоровенным комом, из-за которого он скоро не сможет дышать. — Рей! Он проносится по коридору, потеряв больничные тапки, и под пятками пол кажется ледяным. И скользким. Впрочем, это даже помогает ему не затормозить у пропускного пункта в отделение интенсивной терапии, напугав медсестру так, что та хватается за сердце. — Рей! — ее шрам... Ее шрам, он же... Легкие полыхают огнем, и дышать совсем больно, но Бен упрямо несется вперед, читая надписи на дверях. Рейчел Джонсон, ему нужно узнать, ему нужно поговорить... Ее дверь предпоследняя, и он толкает дверь с такой силой, что та надрывно скрипит и врезается в стенку. Та женщина, что лежит под капельницей, с воздушной маской на лице, куда старше. И вообще не похожа на Рей. Она большая, высокая, с короткой копной желтых волос. — Это... Вы... Этого не может быть. Не может, абсолютно не может, он не выдумал ее, она же была настоящей, она же была с ним все это время, она... Бен сгибается пополам, кашляя. Лепестков, в сгустках кровавой слюны, тут столько, что хватит на похоронный венок. Хан сказал, что любовь не обязательно смертельно-опасна, но почему-то это так. Он валится без сил на пол, стискивая обрывки цепочки изо всех сил, и они врезаются в ладонь.

***

— Тише, тише... — она склоняется над ним, и нимб на волосах нестерпимо сияет. Все то же белое платье, воротник распахнут, обнажая ключицы и старый шрам, оставленный острым прутом в решетке, когда Бен решил, что сможет пролезть в дыру, и, в общем-то, кое-как протиснулся, хотя хлестало потом из раны так, что Лея подумала, будто на него напали с ножом. Шрам на бедре у него был еще раньше, вроде в шесть, когда он свалился с велика. — Тихо, Кайло, все хорошо, — она улыбается, и в ее глазах переливается живое золото с прозеленью. — Я позабочусь о тебе еще немного, и ты выживешь. У тебя будут новые легкие. У тебя будет новая, нормальная жизнь. И Скиттлз, сколько захочешь. Они и правда очень вкусные. Мне понравилось. Ее шрамы на запястьях так близко, когда она обхватывает Бена за щеки, целуя. Его шрамы, все до последнего. Она и их забрала себе. — Скоро все закончится, — в ее поцелуе нет соли, никогда и не было, он сладкий, как газировка, только без шипучки. Мягкий и нежный. — А теперь спи. Как и тогда, она что-то делает с ним, в ее голосе есть что-то, что заставляет его веки тяжелеть, а боль стихать. — А ты... Ты будешь? Рей улыбается. — Не знаю. Но я бы хотела встретить тебя снова. Когда-нибудь.