250 shades of black and white

Желтое пятно, желтое, как солнце, на которое смотреть можно только сквозь слезы, голодное, точно у змеи... — Эй-эй... Тихо, спокойно, я не трону тебя, — чужой голос льется в уши, забитые ватой, мягкий, даже нежный, заботливый. — Все хорошо, малышка. Теперь все хорошо. Ну? Успокойся. Желтого тут нет, темное пятно на сияющем белом становится более четким, приобретая очертания человека. Мужчины. У него длинное лицо, худое, изможденное, под глазами синяки, а рот непрестанно движется, успокаивая ее. Губы все искусанные, в корках. Одежда на нем обычная, в больничной палате он очень лишний. А еще... А еще Рей его совсем не знает. — К-кто ты, — она выдыхает, пытаясь понять, почему ее все еще будто замотали в пленку — звуки заглушены, язык ватный, даже зрение то и дело подводит, снова размывая чужое лицо до состояния пятна. — Я... Что... — Все нормально. Нет, не трогайте ее, я сам, — он отмахивается от медсестры, подлетевшей сразу, как только она начала говорить. — Ты в госпитале. Но с тобой все в порядке. Более или менее. Руки-ноги целые. И ты жива. — Я... жива? — почему он говорит это? Разве что-то случилось? Что случилось? Что... Рей закрывает глаза и пытается припомнить последнее до пробуждения. Песок. Жаркий воздух, колышущийся перед глазами, будто она под водой. Что-то тянет назад, камнем давит на плечи. И все. — Мы попали в аварию, малышка. Сбили оленя. Мне повезло, а вот тебя... Я очень за тебя волновался, Рей, — он наклоняется ближе и обхватывает ее за плечи, прижимая к себе. И правда... волнуется. Как же стучит его сердце... И почему это все равно кажется ей таким неправильным? Ну имя точно ее. Рей. А дальше... А дальше та же пустота. Кромешный мрак, даже взглянуть на который страшно. Вдруг там ничего нет, вдруг она ничто? — Когда к ней вернется память? — ее все еще крепко обнимают, чужой голос такой мягкий, грудная клетка немного вибрирует. Вот оно что. Она просто не помнит. Она не ничто. — Ну, возможно несколько дней, месяцев. От стресса она все забыла, но оно должно вернуться понемногу. Так что не бойтесь странных видений, вспышек, это все нормально. Доктор выписал вам таблетки, проследите, чтобы она их принимала. — Да, конечно, — чужая рука опускается на ее волосы, поглаживая. — Все будет хорошо, Рей. Ты скоро поправишься, я прослежу за этим. Давай, я помогу тебе собраться, мы поедем домой. Домой... еще одно странное слово, оно кажется таким исковерканным, глупым. Но то, как он его произносит, явно означает что-то важное. И вот еще... кто он такой?

***

Он помогает Рей одеться, отворачиваясь, когда она медленно, непослушными руками стягивает с себя больничную робу и долго пялится на синяки. Ого. Досталось ей, конечно, на славу. Удивительно, что кости целы — тело теперь сплошное полотно синего и желтого и зеленых квадратиков пластырей. Платье, которое ей принесли, тесное и такое... вышедшее из моды, лет десять так точно. Он опускается на колени перед кроватью и берет поочередно ступни в руки, натягивая носки, а поверх ботинки. У него красивые, большие руки, точно за ними ухаживает, а вот ее ботинки выглядят так, словно Рей в них исходила всю Америку пешком. Сплошные заломы, трещины на подошве, стертые шнурки неопределенного цвета. — Твои любимые, — говорит он, завязывая аккуратные бантики. — Я все просил их выбросить, угрожал, что ночью украду и в мусорку отправлю, а ты в никакую. А теперь вот стыдно. Как будто я совсем не забочусь о своей сестре. Новое слово, новое откровение. Сестра? Разве они похожи? Почему-то Рей — даже при том, что она и отражение свое вспомнить не может — это кажется смешным. — Но... Ты же... — ее обхватывают за талию, поднимают в воздух и придерживают на весу. Кажется, он ее сейчас понесет, только бы не упала. — М-м-м? — Ты не... — Только наполовину. Фамилия у нас одна, если хочешь знать. И нет, я не какой-то безумный маньяк, который тебя похитил, не выдумывай. Я Кайло, ты не помнишь? Кайло? Рей пробует имя на вкус, и оно ей не нравится. Может, это, конечно, остаточное от капельниц, память вернется, и все будет нормально. — А почему ты один? Его взгляд темнеет, а пальцы с силой впиваются в кожу. — Потому что у меня больше никого, кроме тебя, нет. Тишина между ними вязкая — он ничего не говорит, будто ждет, когда же Рей отреагирует, а она... Они умерли тоже? Сейчас или раньше? Почему ей совсем не больно, безразлично, словно сам этот факт к ней никак не относится? И почему так больно ему? Вернувшаяся медсестра с планшетом под мышкой ахает: — Куда вы? Еще совсем рано, она не отошла от лекарств, да и доктор Сноук хотел бы осмотреть ее чуть позже снова. — Мы сами заедем к доктору Сноуку, спасибо, — его голос разом делается острым, враждебным. — А сейчас я хочу, чтобы Рей было хорошо. Дома, в постели, а не здесь. Кажется, официально это не запрещено — вытаскивать ее из больничной койки и тащить куда-то еще. Тем более, что он ее брат. А она несовершеннолетняя, иначе бы так не нянчились с нею. — Ты готова? Нет, хочется сказать Рей. Я не знаю, к чему должна быть готова... но вслух она ничего так и не говорит. Повиснув у него на руках, беспомощно морщится от боли. Он лучше знает, что делать дальше.

***

У них клевая тачка, хотя... была же авария, но эта машина совсем новенькая, так и блестит черной краской. И дом тоже очень и очень клевый. Больше мужской, конечно — это заметно сразу, но в общем, ни к чему и не придраться, но... сама бы Рей эти занавески ни в жизни бы не повесила. Какие занавески... Почему-то ей кажется, что она скорее бы спала на полу на тюфяке в какой-нибудь хибаре, чем в этом понтовом особняке, где даже бассейн есть на заднем дворике. Изгородь такая высокая и густая, что из-за нее только второй этаж соседнего дома видно. И точно такие же плотные занавески, отгородившие жильцов от внешнего мира. Боже, ну и затворники тут живут. И она с ними, ага. Вот это ее комната — ужасно девичья по сравнению с остальными спальнями. Розовый! — Это... — она никогда не любила такой цвет, и вот эти простыни в цветочки, и вон те украшения на стойке — почему оно все чужое? — Это не мое. Не мое! — память упорно не поддается, не хочет становиться на место, оно как тающая ледышка, все скользит в ладонях, обжигая, убегает. — Тебе не нравится? — он хмурится. — Ну... Сноук говорил, что такое может быть. Если хочешь, мы все поменяем. Покрасим стены в любой цвет, какой тебе нравится... Белый. Она любит белый. И желтый, как песок. Что-то мелькает перед глазами, большое, темное, и пуфффф! — пропадает снова. — Я не хочу тут оставаться, — Рей видит себя будто со стороны, и это точно не она нормальная. Капризная, боязливая, но ей и правда страшно. Это чужое место, чужая спальня, и, наверное, ее хозяйка будет ужасно злиться... — Пожалуйста, я не хочу тут быть. Пожалуйста... — Все-все, успокойся. Тише, малышка, поспишь у меня, идет? И я буду рядом. Он чужой, но с ним все равно как-то спокойнее. Его спальня полная противоположность ее розовой комнате — черный, белый, вкрапления алого. Жалюзи на окнах вместо занавесок. Ни одной фотографии на полке, на стене, вообще ни одной. И это тоже странно. — Так, — он усаживает ее на кровать, а затем принимается расшнуровывать ботинки, стаскивает их и бросает к самому порогу — похоже, сегодня их настигнет неминуемая смерть в мусорке, но Рей слишком устала, чтобы спорить. — Ты должна выпить свои таблетки и поспать, и тебе станет легче. Хорошо? — с ней обращаются как с ребенком, это непривычно, но очень приятно. — Поднимай руки, — он даже снимает с нее это жуткое платье, в этот раз даже не делая вид, что отворачивается. Ее грудь, вся в переливах сине-желтого, вообще-то должна его смущать, но он только беспокойно жует губы. — Тебе придется много лежать, Рей, пока все это не сойдет. Если попытаешься сбежать, я тебя привяжу. Вот теперь эта забота звучит жутковато. Рей прикрывает грудь ладонями, хоть как-то, потому что он ее брат, но смущения почему-то не чувствует. Оно... должно быть, но его нет. Может, они мало виделись в прошлой жизни — теперь все, что было до аварии, воспринимается ею как прошлая жизнь. Может, она его совсем не знала, вот почему в памяти, дырявой как решето, ничего нет. Никакого Кайло, вообще никакого. — Ложись, — он откидывает край одеяла и укладывает Рей на подушки, она тут же тонет в мягкости и тепле. Это самая лучшая кровать на свете. — Открой рот, — две круглые таблетки ложатся на язык. — Глотай и спи. — Но... я... — сон настигает ее куда быстрее, чем Рей договаривает до конца.

***

Она одна в этом чужом месте — в полумраке комнаты, освещенной только ночником, оно кажется еще более опасным, совершенно незнакомым, но присутствие Кайло, уснувшего в кресле у самой кровати, успокаивает Рей ровно настолько, чтобы она не начала паниковать, кричать или пытаться выбраться отсюда. Он так и спит, наклонившись к ней, одна рука на постели, будто ищет ее или наоборот, протягивает, чтобы держаться. На коленях альбом, украшенный цветочками. Рей шевелится и тянется к альбому, упуская момент, когда Кайло просыпается. Нет, он совсем не собирается отбирать его или ругать ее. Наоборот, протягивая. Пальцы соприкасаются, теплые с ее холодными, сплетаются в странной ласке. — Хочешь, помогу перелистывать? — он совсем не замечает, что смутил ее донельзя, так, что щеки горят. Потому что это не очень похоже на братскую нежность. — Мгм, — Рей убирает руку, отодвигается, чтобы быть подальше, но он воспринимает это по-своему и встает с кресла, чтобы плюхнуться на кровать рядом с нею. — Вот, смотри. Родители, — Кайло открывает альбом, и она решает смотреть только туда и не думать ни о чем еще. — Отец. Мама. Кайло похож на отца. Очень. То же лицо, вытянутое, те же черты, волосы лохматые, только он светлее. На мать совсем не похож, ничего общего. Свадебные фотографии Кайло пропускает, почти не останавливаясь на них, маленький мальчик тоже ему не сильно интересен, хотя Рей вот он кажется таким милым. Пусть и хмурый, надутый, это Кайло. Лопоухий. — Ты такой милый, — она решается сказать это вслух. — А где я? — Дальше. Ты родилась, когда мне было шестнадцать. Ого. Ого! — Вот, смотри, — на следующей странице фотография, изображающая ее саму, маленькую девочку, держащуюся за штанину Кайло. Он, тощий подросток с вороньим гнездом на голове, выглядит так, словно ненавидит ее. Она — будто сейчас заплачет. — Тебя нечасто отпускали к нам в гости, ты всегда плакала поначалу. А потом мы становились неразлей вода. В это так сложно поверить. Да, это она, не выдуманная, его сестра, но это все еще кажется Рей странным. — А где мои родители? — кто из них ее родня. Отец — Хан, как он подписан на фотографии. Или Лея? — Она тебя бросила. Ох. — Но я не брошу. Никогда, слышишь? — Кайло откладывает альбом рядом с собой и обнимает ее, стискивая так сильно, что кости хрустят. — Теперь мы всегда будем вместе. Ты и я. И это здорово. Он утыкается носом ей во впадинку между ухом и шеей, громкой и шумно дышит, и дыхание обжигает кожу. Это странно. Это так... Его губы оставляют на плече поцелуй. Или ей кажется? Рей и пошевелиться не может, чувствуя себя словно в клетке. Темнота, разбежавшаяся по углам, боящаяся подобраться ближе из-за тусклого света лампы, шевелится, будто живая.

***

Кайло, кажется, не работает. И не живет своей жизнью, он все время рядом с Рей. Кормит ее с ложечки, будто у нее рук нет, водит до туалета и обратно, в душ, помогает добраться до первого этажа, где она сидит на диванчике и смотрит, как он лихорадочно клацает по ноутбуку. И таблетки, всегда по расписанию, две за раз, дважды в день. Кайло здесь, и это все еще... странно. С одной стороны, его бесконечная забота — это очень приятно, это так, словно она в сказку попала, но почему тогда эта сказка кажется такой фальшивой? — Что ты делаешь? — Рей кашляет, привлекая его внимание. — Пишу. Сноуку. Он интересуется твоим состоянием, спрашивает, не было ли никаких вспышек памяти. Память... Точно. Нет. Ничего не было. В фильмах это происходит почти сразу, рваными кусками картинка собирается воедино, но с нею явно что-то не так. Никаких снов, видений, голосов — ни-че-го. — Это плохо? Кайло наклоняет голову и смотрит на нее ужасно внимательно. А затем уголок рта ползет в сторону в подобии улыбки. — Нет. Все нормально. Может, оно и к лучшему. Новая жизнь с чистого листа. Кстати, завтра к нам придут твои друзья. Ее друзья? У нее они есть вообще?

***

Оказывается, да. Тощий рыжеволосый парень с неприветливым выражением на лице и маленькая пухленькая китаянка с ним под руку. Роуз много болтает, о том, как они вместе ездили к водопадам, в каньоны, а парень тут же пропадает где-то в глубине дома вместе с Кайло. Как-то это не очень похоже на дружбу. — Не обращай внимания, он всегда такой, — замечает ее вопросительный взгляд Роуз. — С ним никто вообще общаться не хочет. Кроме Рена. — А как... как мы познакомились? — это все ужасно неловко, но раз сама она не может вспомнить, ей помогут. — Мы? Ты вообще ничего не помнишь, ни капельки? Ну в общем, в тот день я поднималась одна, и у меня лопнул ремень в снаряжении, а ты... Кайло и Хакс не возвращаются к ним до самого ужина.

***

Они прощаются и уходят, оставляя Рей с головой, гудящей так, словно там поселился рой пчел. — Ты в порядке? — Кайло подходит к ней и усаживается рядом. — Ты бледная совсем. Они тебя замучили своей болтовней. — Нет... — Рей бы и рада сказать, что нет. Частично это правда, но больше всего ей просто странно, почему у нее такие друзья. Почему она такая. — Пойдем поплаваем? — внезапно хлопает он себя по колену, отвлекая ее от нового круга страданий. Она умеет плавать? Нет. Не умеет. Но Кайло поддерживает ее на мелкой воде, позволяя держаться за него вместо бортика. Вода сияет нежно-голубым из-за маленьких фонариков, встроенных в стенки бассейна. Такая теплая, так и льнет к телу. — Ты никогда не хотела учиться, — внезапно начинает вспоминать Кайло. — Вечно капризничала и устраивала плюх-соревнования. — Что? — это звучит смешно, и Рей невольно улыбается. — Вот это, — он опускает ладонь в воду, загребая, а затем швыряется брызгами прямо в лицо. — Тебя было сложно победить. Несмотря на то, что это она тоже не помнит, Рей весело. Она тоже начинает плескать воду ему в лицо, хохоча и отбиваясь. Ее шатает, но она всегда может за него уцепиться, и он тут же обнимает ее в ответ. — Эй, так нечестно! — она даже немного обижается, когда он ее отпускает, чтобы победить. Их тела, скользкие, сталкиваются вместе, сплетаясь, и дыхание захватывает от близости. А потом Кайло наклоняется... и целует ее. Он ее брат, но целует, не в лоб, не в щеки, и это так... правильно. Рей не может пошевелиться, толкнуть его, сделать хоть что-то, потому что ей хорошо. Голова пустая, все внутренности скрутило от предвкушения чего-то важного, того, что есть и будет. Он отступает назад, разрывая объятия. И поцелуй. И его взгляд... как будто она сделала ему больно, ужасно больно, как будто... — Прости, — Кайло отворачивается, уходит прочь, в глубину, куда Рей не последует, потому что боится плавать. — Я не должен был, теперь, когда ты начала жизнь заново, я не могу... Не может что? Он ныряет с головой, погружаясь на самое дно и оставляя ее стоять вот так. Его темная фигура напоминает акулу, ринувшуюся только не вслед добыче, а от нее.

***

Они больше не говорят, тишина между ними такая плотная, вязкая, вздохнуть толком не получается. Кайло сбегает к себе сразу, словно за ним по пятам несутся демоны, и хлопает дверью, позабыв про таблетки. Рей, с полотенцем на волосах, прячется в своей розовой комнате, пытаясь осознать, что он так и не договорил. Она ему сестра. Наполовину. И то, что было сегодня в бассейне, оно уже должно было случаться раньше. Поцелуи... Рей дотрагивается до припухшего рта. Почему она не чувствует вину, угрызения совести, почему? Сейчас уже поздно, но для того, что она задумала... новая это жизнь или нет, в самый раз. Она добирается до его спальни наощупь, в темноте, скользит внутрь, придерживая дверь. И ныряет под одеяло как есть, голая. Только волосы еще мокрые, неприятно холодят плечи. Кайло спит, и она прижимается к нему всем телом, чувствуя, насколько это правильно. Не для сестры, просто для нее. Для Рей. Он шевелится, его руки жадно шарят по ее телу, задевая напрягшиеся соски. Узел, скрученный внутри намертво, тянет, заставляя ее вздрагивать каждый раз. — Рей... — это настолько правильно, как только может быть. Его губы, оставляющие поцелуи на плечах и ниже, ее бедро, прижавшееся к его паху и чувствующее эрекцию. — Малышка... Она не девственница и ей совсем не больно. Непривычно поначалу, но Рей втягивается куда быстрее, чем предполагала, давит ладонями на грудь Кайло, заставляя его перекатиться и лечь на спину. Она сверху и двигается куда медленнее, чем он, но так наслаждение острее, сильнее. Кайло держит ее за талию, ногти впились в кожу, но это не боль, а сладость. Извращенная, но вместе с тем ужасно правильная. — Нет, нет, не уходи! — стонет Кайло, когда она пытается слезть с него, потому что она не на противозачаточных и презерватива не было. — Нет! — он перекатывается снова, подминая Рей под себя, и теперь она не может даже вздохнуть, не то что сбежать. — Я сказал, нет. Ты... никуда... от меня... не сбежишь... — слова вторят рваным толчкам, будто пытаясь вбить в нее эту истину. Они вместе. Он не отпустит ее. Никогда. Его рука сдавливает горло. Рей накрывает оргазмом, и голова взрывается от вспышек памяти, а потом все гаснет.

***

Бен смотрит на нее, поджав губы, так, будто готов убить. — Садись в машину. Садись в машину, сейчас же! Желтое вспыхивает перед глазами, ослепляя, а плечи оттягивает назад что-то тяжелое, будто камень или чужая рука.

***

Она приходит в себя — их все еще окружает жаркая темнота, пахнущая потом и спермой. Кайло обнимает ее, надежно фиксируя запястья. Между бедрами мокро, внутри слегка саднит и отдается во всем теле, раскрашенном синяками. Она помнит — не все, но того, что помнит, достаточно, чтобы не шевелиться, чтобы замереть, словно при встрече с гремучей змеей на узкой тропинке. Она помнит, кто он — его и правда зовут Кайло. — Кто я? — его сестра умерла лет пять тому в аварии вместе с родителями. Ей было шестнадцать. Он сам сказал по дороге от заправки к каньонам. Надо было слушать внимательнее, но в машине было жарко и радио грохотало как безумное, и золотые игральные кубики, повешенные на зеркале заднего вида, все блестели и блестели, привлекая ее внимание. Ты совсем как она, так он сказал? Такая же славная милая девочка, одинокая, никому не нужная. Кроме него. Надо было бежать, когда был шанс. Надо было... — Ты Рей, моя любимая малышка-сестра. Снова забыла? — он вздыхает расслабленно, но пальцы все еще сомкнуты на ее запястьях намертво, будто стальные браслеты. — Ничего, таблетки тебе помогут. Сноук сказал, они все исправят. И мы снова будем вместе. Навсегда.