250 shades of black and white

Знаете, что такое настоящая любовь? Это безумие, темное, горько-сладкое на языке, ядовитое, дурманное. Это нежность, пьянящая, отбирающая последние остатки рассудка, оставляя лишь желание прижать к себе и никогда не отпускать. Похоть, пожирающая тело, готовое вспыхнуть от одной только мысли о ее босой ступне, изящной линии обнаженной спины, о коже, что золотится песком. Это умение мириться с недостатками. Ты несешь ее на руках, осторожно, словно принцессу из сказки, уже мысленно прикидывая, сколько миров сложишь к ее ногам и как будет смотреться корона на ее волосах, а она ненавидит тебя. Бьет наотмашь, вонзает клинок в спину, говоря чудовищные слова. Они ранят сильнее сейбера по лицу. Она смеется с другими, а тебе достается море ненависти. Она сбегает, раз за разом, давая понять, насколько ты жалок и слаб, раз тебе больше не удается загнать ее в угол. Это нить. Узы, связь, называйте, как хотите. Иногда она такая слабая, тонкая, почти не ощутимая, словно паутинка на ветру, но в другой раз она стискивает горло до темноты в глазах. Взрезает кожу, пробирается внутрь, к самым костям, и они трещат, а ты больше не можешь сделать ни вдоха. Порой — реже всего — она река, настолько бурная и большая, что ты тонешь, захлебываясь, погружаясь с головой. Барахтаешься в ней, не в силах нащупать дно или хотя бы что-то, за что можно уцепиться, а потом сдаешься, понимая, что так и надо. Это сильнее тебя. И только так, низринувшись вниз вместе с потоком, растеряв по дороге всего себя, ты увидишь ее в конце пути. Потому что у нити всегда два конца, и на одном из них будет Рей. Это прощение. Себя, ее и всего остального, что существует за пределами вашего крохотного круга, очерченного так ярко, так сильно, что камень раскалывается в труху, земля осыпается вниз, в бездну, не оставляя возможности ни одному из вас сбежать. Это смирение, когда она говорит, что хотела быть с тобой всегда, но ты должен измениться ради этого. Это изменения, добровольные — жертва, которую ты приносишь в конце концов, готовый не только стать на ее сторону, но содрать собственную кожу и бросить ей под ботинки. Выколоть глаза, протянув на ладони, если ей хочется, чтобы ты больше не глядел так. Но больше всего... Это игра в кто кого любит сильнее. Песочные часы, вращающиеся слишком быстро, где в одной половинке ты, а в другой она, и кого-то неизбежно погребет под толщей песка, лишь бы второй остался жить. И хочется, чтобы это была она. До последнего вздоха, до последней крупицы Силы, потерявшей свой цвет — не Тьма, не Свет — которую вкладываешь вместе с шепотом: Я всегда буду любить тебя, Рей. До поцелуя, скрепляющего новый договор между вами — До конца мы едины, мы вместе. Поцелуя, что на вкус слаще любой из фантазий в темноте, где она была у ног, покоренная, усмиренная, слабая, принцесса. Где тебе была уготована роль раба, принца-консорта, что склонится перед своей любовью. До тех самых крох, что переходят с ее губ в твой рот, соленых от крови, сладких словно нектар, в них и заключена жизнь. Ее, твоя, эта игра — отдай и забери, а затем отдай снова — все же обречена на поражение. А затем она оседает в руках, слабая, маленькая, словно ребенок и в последний раз смотрит на тебя. Удивленно, не понимая — как так вышло, что все закончилось. Потому что кто-то вдохнул сильнее и отдал чуть меньше. Впрочем, это в любом случае случилось бы рано или поздно. Ее кожа золотится под светом двух солнц, все такая же мягкая, упругая, лишенная пятен, лишь слегка прохладная, и в сияющем взгляде застывшее янтарем изумление — может, это последний подарок или проклятье. В конце концов, вдруг так даже лучше, их любовь останется чистой и нетронутой порчей ссор и размолвок навечно. Она больше не сбежит. Он больше не отпустит ее. Бен склоняется над песком и простирает ладони, позволяя тому охватить, пожрать рукояти сейберов, стянутые вместе красной лентой — его собственного, трехлезвийного и ее. Им это больше не понадобится, войн не будет. Когда воронка исчезает, уступая место ровной глади, он стряхивает песок с колен и идет к Рей, замершей чуть позади, берет ее на руки — как в первый раз — и прижимает себе. На мгновение ему кажется, что ее грудь слабо вздымается и ресницы трепещут, алый свет солнц раскрашивает ее щеки смущением, и этого вполне достаточно.