250 shades of black and white

Люди не продаются и не покупаются, словно вещи с Ебэя. Не должны. Но слава небесам, что иногда это все же происходит. Мягкая пульсация отдается в чувствительную кожу на запястье множеством невидимых иголочек, и Кайло открывает глаза, привыкая к темноте. Она вязкая, плавная, укрывает его точно мягкое покрывало, достаточно плотное, чтобы не захотелось из-под него выныривать. Здесь тихо и безопасно, это ключ к сохранению разума и той, другой части его, что плевать на правила. Для такого, как он, мир не подготовил ровным счетом ничего хорошего, даже хотя бы сносного, и это приходится делать самому. Он смаргивает тяжесть с ресниц, делая вдохи, ровные, сильные. Набирая воздух и пропуская его — прохладный глоток — по губам и внутрь, по глотке, и тогда морок отступает. Он больше не там, в тесной, заполненной спящими подростками спальне, насквозь пропахшей их запахами, смешавшимися до отвращения на языке. Это его дом, его крепость. Потолок — деревянное перекрестье балок — выступает из полумрака, когда привыкают глаза, ноздри щекочет их запах, смолистый, все еще пряный, хотя дому больше сотни лет. Он делает последний вдох-выдох и садится, и спальню заполняет мягкий свет, подкрашивая черно-белые линии золотом. — Доброе утро, Кайло Рен, — у голоса нет имени, нет лица, нет пола, он одинаково вежлив с теми, кто живет по ту сторону, и с ним. Маленькое, но приятное допущение от разработчиков. Можно не сомневаться, что кто-то уже вовсю осуждает их решение, но закон есть закон. — Подготовь спортивный костюм и кроссовки, — Кайло встряхивает головой, наслаждаясь легкой щекоткой. Волосы отросли, и нужно будет выпросить еще одно разрешение в ближайшее время. Впрочем, Лее — в отличие от него — это даже важнее, она всегда будет хотеть, чтобы они видели в ее сыне человека. Не монстра. Жаль, что с этим — не с волосами — ничего не поделать. — Мне приготовить завтрак? — голос снова зовет его, теряя мягкость пробуждения и становясь все более энергичным и деловым. Как и свет в доме, от золота к более естественному для утра оттенку. Белый смешивается с красным, отчего-то вызывая мысли о капле крови, растерявшей свою целостность, но не значение. Не запах и вкус. Кайло кривится и встает: — Нет, только воду, — охота должна проходить всегда натощак. Так правильнее. Правильнее, не значит, лучше. Но безопаснее — для таких, как он, и остальных, что невольно поворачивают свои лица в его сторону, стоит только открыть дверь и выйти за порог. Кайло тянет молнию до самого подбородка, пряча шею, и привыкая к ощущению двойного капкана на горле. Воздуха меньше, запахи тише. Он ведет головой, принюхиваясь, вылавливая из общего потока, смываемого раз за разом утренним ветром, тот один, что ему нужен. Чистый, жаркий — он будто песчаная буря на кромке ноздрей, обжигающая своей насыщенностью. Так пахнут не все, только она. Он спускается по ступенькам крыльца, выбираясь из-за низких кустов роз, что должны служить оградой, но на деле не защитят никого, и переходит на бег. Горло сжимает сильнее, перекрывая доступ кислорода, и Кайло снова делает вдох. И выдох. Вдох и выдох. Контролируя тело, сражающееся с собой в эту секунду — если переборщить с пульсом, он отключится прямо тут, на дорожке, и никто не рискнет подойти к нему, чтобы помочь. Солнце, поднимающееся над деревьями, уже понемногу теряет свой цвет, кровь размылась в синеве, но тонкая нить запаха — она будто острый крючок в горле и рука рыбака, что тащит его из прохладной воды в другой мир — никуда не делась. Это хорошо. Есть две вещи — помимо третьей, что определяет все его нынешнее существование, но сейчас прячется под высоким воротом спортивной куртки — с которыми ничего не поделать. Первая - он большой. Не тот рост, что заставляет других пялиться с завистью во взглядах, а женщин сходить с ума, потому что Кайло может поднять любую и забросить на плечо с такой легкостью, словно она нежнее перышка. Но тот, когда он кажется угрозой. Если добавить к этому размах плеч, массивность тела, состоящего в основном из каменных мышц, не жира — в этом почти нет его заслуги, это атавизм, еще один подарок из далекого прошлого, который нельзя взять и выбросить в мусорное ведро — и силу, то сразу становится понятно, почему практически полностью пустеет беговая дорожка, стоит Кайло заявиться в парке. Право сильнейшего, что ли — этот чертов подарок на самом деле та еще проблема, и с нею никак не разобраться. Ни ему, ни остальным. Вторая — голод. Слюна, скопившаяся во рту, вязкая, сладкая, словно он болен чем-то неизлечимым, и тяжесть внизу живота. Ноги подкашиваются, ослабевшие от нехватки кислорода и заразы в воздухе, что тянется из ее рта с каждым выдохом. Она отравляет воздух собой — пыльный аромат самума вьется тонкой невидимой нитью — но только Кайло может понять это. Есть только одна вещь, которую он так хочет, но не может позволить себе. Ускорить бег, равняясь с нею, а затем поднырнуть, схватить за бедро и талию, страхуя от падения, вскинуть себе на плечо — как перышко, она будет легче перышка на ладони — и унести к себе. Спрятать, защитить от мира снаружи, баловать и веселить, а затем, в полумраке, слушать, как бьется ее сердце, прижав ухо к маленькой груди. Считать вздохи, нюхать волосы, трогать тело, марая собственным запахом, и заставлять ее кричать от наслаждения, слитого с болью, заполняя целиком. Он стискивает зубы и чуть ускоряет бег — перед глазами все плывет, размытое до состояния акварельного пятна, и кровь тяжело бьет по вискам. Осторожнее, еще осторожнее, потому что красная граница совсем рядом... Охота — это не только умение преследовать добычу, но и умение выживать на виду у остальных. Конечно же, у нее есть друзья — в отличие от него она осчастливлена целой толпой самых обычных людей. Разные цвета кожи, смешные акценты, они сбиваются в общую стайку, объединенные желанием не быть одинокими. Вряд ли за их общением кроется что-то большее, такое он может учуять сразу. Там есть и парни — желание убить каждого, кто смеет трогать ее за плечо или ладонь, или даже поправлять волосы, слегка утихло, когда Кайло понял, что они не претендуют на его добычу. У них у всех есть пары, Рей — единственная без нее. Может, потому, что она ждет его? Эта несмешная шутка хуже ножа в живот. Конечно, это не так. Сейчас она смеется, и ее довольный голос разносится по всей беговой дорожке, но стоит Кайло приблизиться — чтобы хотя бы иметь возможность заговорить с нею — и вся его жизнь накроется медным тазом. Есть только одна возможность, что позволяет ему делать это безбоязненно — и это отнюдь не в общественном месте в восемь утра, в центральном парке. — Эй, у тебя шнурок развя... Еще ничего не происходит, когда Кайло понимает, насколько все плохо. Называйте, как хотите. Предвидение? Интуиция? Главное, что она всегда работает — это словно голос в ухе или яркий столб света, или здоровенный стоп-сигнал посреди дороги, от него никуда не деться. Рей притормаживает, наклоняясь к кроссовку и ее запах делается гуще, ярче, забивая ноздри так плотно, словно на голову накинули пакет и стянули под подбородком. Небо, серый асфальт, ядовито-зеленая трава — все краски линяют, теряя насыщенность, смысл, остается только ее белая спина и смуглые плечи, усыпанные веснушками. Она приближается, хотя остается на месте, он невольно ускоряет шаг, попавшись на удочку гормонов, и горло стискивает с такой силой, что сейчас переломает все косточки — они обречены столкнуться. Он просто не может увернуться. Не может. Он налетает на нее, и тело само сдается, падает, кувыркнувшись через голову, рядом. — Эй... — Рей практически остается невредимой, больше напуганной, и на коленях ползет к нему. — Что с вами... Вам плохо? Не плохо. Он умирает, вот что с ним происходит. От ее сладкого запаха, что осел во рту ядом, заставляя клыки чесаться, удлиняясь, от адской хватки, что перекрыла доступ кислороду в легкие и оттуда в кровь. От одной мысли, что он мог хоть каким-то образом навредить ей. Ногти впиваются в ладони, но боль слишком слабая, чтобы вернуть хотя бы каплю самообладания. — Финн, помоги мне... — он не успевает перехватить ее ладони, и пальцы подбираются совсем близко к горлу, дергая за язычок молнии. — Сейчас... Я сейчас... Она бледнеет и осекается, что-то пытаясь сказать, но ее губы только немо шевелятся. И все же одна рука по-прежнему покоится на выемке горла, в опасной близости от железного обруча, сдавившего до синевы. — Вы... — в ее глазах — зелень мешается с золотом — пляшет страх. Такой знакомый, самый старый на свете, страх смерти от его руки. И это завораживает. Не будь Кайло обездвижен и распростерт у ее ног, он бы рванулся навстречу, смыкая клыки на шее, а потом бежал отсюда, держа Рей на плече. Куда угодно, на самый край земли. — Эй! Отвали от нее! — магию рушит чужой голос, злой, громкий, и удар под ребра носком кроссовка. — Рей, отойди от него. Рей! Уйди оттуда! Ты что, не видишь, что он такое? Рей?!! Она не может двинуться — растерянно застыла, и что-то в ее глазах меняется, как и в запахе. Тонкая, еле уловимая нотка, что рушит всю стройную гармонию, но Кайло никак не может понять, что это. Высокий — хотя до Кайло ему далеко — чернокожий парень в фиолетовой олимпийке встряхивает ее, поднимая на ноги и буквально утаскивая прочь. К оторопевшей азиатке, что тоже замерла неподалеку — от нее воняет ужасом, словно у Кайло отросла еще одна пара рук или ног, или член на лбу. Словно он монстр. — Не смей смотреть на нее, слышишь? — все еще орет чернокожий парень. — Даже не думай смотреть в ее сторону... Я сейчас вызову копов! — Финн! Хватит. Это я виновата! — ее голос — голос Рей — удивительно смелый для той, кого только что чуть не укусили. Или украли — вот, какой была бы ее судьба. — Я загородила собой всю дорожку, он просто споткнулся о меня и... — она сама глядит в его сторону, виновато, но бесстрашно, будто и не знает, что сделает с ней этот самый взгляд, если Кайло постарается. — Мистер, вы в порядке? Она отталкивает своего друга — Финна — и делает шаг в его сторону, и теперь эта странная нота солирует, разносясь далеко в воздухе. О, Кайло знает ее — редчайший из всех ароматов — жалость. Убогая, убийственная жалость для такого, как он. Ярость затапливает остатки мозга, чудом функционирующего под стальным хватом ошейника, и его клыки сами собой удлиняются, выступая над губой, а зрачок пульсирует, будто в него вогнали иглу. — Отойди от меня! — он вкладывает в приказ последние силы, а затем тусклая картинка перед глазами пропадает. Иногда охота — это сплошное разочарование. Дерьмо.

***

— Он пришел в себя, мэм, — голос медбрата и потолок, хруст покрывала, спеленавшего его по рукам и ногам, все это отвратительно знакомо. Но хуже всего запах — сладковатая вонь успокоительных. Если бы было можно, его бы держали тут до самой смерти. Так ведь куда безопаснее. И гуманнее. Не для Кайло, для окружающих. Специальный кляп во рту, гасящие сознание нейролептики, и тупая пустота внутри. Он перестанет быть собой. Монстром. Альфой. Мир спасен, все выиграли. — Бен? — над ним склоняется мать, и ее лицо остается отпечатком на сетчатке. Поджатые в недовольстве губы, всклокоченные седые волосы, кое-как убранные в подобие косы — о, она так любит строить из себя еще одну жертву, ту, что осталась в живых, но теперь обречена заботиться о монстре до самой смерти — и одноразовая зеленая накидка из пластика поверх дорогого пальто. — Я рада, что ты пришел в себя. Нихрена она не рада — это в ее взгляде, запахе, в жесткой складке у рта. Но ей же некуда деваться, она ведь жертва. А это ее наказание. И награда. — Еще больше я рада, что против тебя не выдвинули никаких обвинений, — ее голос набирает силу и сталь. — Как ты мог?! Ты понимаешь, что в этот раз тебя могли арестовать? — Ага, мам, — Кайло старается говорить не дыша. Ее вонь презрения просто убивает. — Можно подумать, я свободен сейчас. Он даже пальцем толком шевельнуть не может. — Это не смешно! — она так и искрится от гнева, будто оголенный провод над водой. — Я не могу каждый раз унижаться, прося за тебя! Если ты не можешь сжиться с этим миром, тогда, может, стоит подумать о возвращении на остров? Там, по крайней мере, безопасно, и твой дядя всегда будет рад видеть тебя. — Нет, — Кайло обрывает ее до того, как из обвинительной ее речь превратится в сахарный поток обещаний. — Я не вернусь. Никогда. Закрыли тему. Это... последнее из его прав — пока что существующее, ведь Рей так и не пожаловалась копам, а ведь было за что, он приказал ей. На то короткое мгновение, может, несколько секунд отключки она была его самой послушной марионеткой. И, скорее всего, бежала со всех ног в обратную сторону, не соображая, почему делает это. Лучше он умрет в этой клетке, растеряв последние мозги под действием наркотиков, чем вернется обратно в тот ад. — Ты такой же неблагодарный, как и твой отец. Но ладно, поступай, как знаешь, я не стану вмешиваться, — она всегда бьет в полную силу, осознавая, что он никогда не ответит на все ее колкости, даже если будет сходить с ума. — Твой психиатр уже ждет-не дождется встречи. Хотя... несмотря на список его заслуг, я понятия не имею, за что плачу. Каблуки Леи с хрустом впиваются в пол, отзываясь болью в голове, и затихают далеко за дверью, оставляя в подобии спокойствия, только фальшивого. Потому что она вернется. Она всегда возвращается. Кайло закрывает глаза и мысленно переносит себя обратно, в утро, на дорожку. В его власти теперь куда больше, чем было тогда, и Рей, лишенная всех своих друзей, в одиночку пересекает черту, приближаясь куда больше допустимого, и кладет свои тонкие, теплые ладони ему на лицо. — Привет, — шепчет она, облизывая губы, и он взгляда отвести не может от ее рта, припухшего от ночных поцелуев. От шеи, испещренной синими пятнышками засосов, от небольшого бугорка на изгибе между плечом и челюстью, что так и манит присосаться к нему снова. — Пожалуйста, забери меня с собой, слышишь? Пожалуйста, Кайло... — ее мягкий, лишенный даже намека на агрессию или страх голос отдается глубоко под ребрами, заставляя кровь бежать быстрее, и яд, сковавший нервную систему, уходит прочь. Охота — это умение находить выход из любой западни. — И ты видел ее снова? — в Сноуке, усевшемся в кресле напротив, тоже почти ничего от человека. Он не просто урод, он ходячее пособие по анатомии — лицо содрали до костей, сгрызли, пожевали, а затем прилепили поверх, надеясь, что и так срастется. Оно срослось — в слюне Альф достаточно целебных свойств, что один вполне способен заменить собой целую аптеку, единственная проблема, что это будет работать только для того, кого он соберется защищать. Остальные могут хоть купаться в бассейне из плевков, но это все еще будут обычные плевки. Тот, что изуродовал Сноука, точно не хотел убить его. Но наказать. А теперь Сноук наказывает Кайло — круговорот справедливости в природе, мать его. — Я просто вышел на пробежку, вот и все, — Кайло знает, иногда лучше отрезать себе язык, чем сболтнуть даже вроде бы крошечную мелочь. Тем более, что за ним следят, прямо сейчас, множество мелких глазков, натыканных среди книг, под потолком, в уродливом панно, изображающем Сотворение Адама: человек и бог, и совершенно никакого места для дьявола. Прямо напротив, на столе красуется хрустальная пирамидка, пульсирующая огоньком — гипнотизируя Кайло и убеждая говорить правду и только ее. Ага, уже. Одно неверное слово и, во избежание беды, его снова запрут в крошечной комнатке в обнимку с двойной дозой успокоительного. — Но как-то так выходит, что ты встречаешь ее снова и снова, так? — У меня есть право бегать там, где разрешено законом! — свои права Кайло знает наизусть. — Тогда возможно стоит попросить ее сменить место тренировок, — Сноук всегда будто издевается над ним, подначивая на то, что нельзя. — Возможно, — Кайло кривится, понимая, что только что вырыл себе яму, собственными руками, а затем забросил туда с десяток кольев, на будущее. Если он не будет бегать, сойдет с ума. Если она не будет бегать там же, где и он — протянет даже меньше. — Ты применял к ней приказ? — Сноук наклоняет голову, и его радужки на мгновение поблескивают чистым, расплавленным золотом — приобретенная с укусом мутация. Безвредная, но заметная для любого внимательного человека. Кайло садится прямее и расправляет плечи: — Нет, — то, что это ложь, поймет лишь такой, как он сам. — Это запрещено, к тому же в тот момент я еле мог дышать, не то что требовать чего-то. — Но кто-то из свидетелей произошедшего утверждал, — Сноук склоняется к блокноту и чиркает острым ногтем по странице, — что ты потребовал отойти от тебя. Да, так и было. Черт. — Она собиралась ударить меня. Как и ее друг, она была настроена враждебно и просто хотела пнуть меня по ребрам, — он лжет снова, еле сдерживая горечь в голосе. Нет, она жалела его. Словно убогую тварь на переломанных ногах, достаточно жалкую, чтобы не побояться подойти ближе и не быть укушенной. Возможно, если бы Рей захотела ударить его, было бы не так больно сейчас. — Это весьма прискорбно. Боюсь, пройдет еще очень много времени прежде, чем люди перестанут бояться вас. Что ж, ты свободен, Кайло, этот инцидент не будет записан в твою карту, но постарайся избежать подобных... соблазнов, — и снова в его радужках пляшет золото, а голос горчит от насмешки. Кайло встает, и хватка ошейника слегка стягивает горло, словно предупреждая, кто здесь отдает приказы. — Мне нужен еще один пропуск, — ужасно важно звучать спокойно. И безразлично. — Пожалуйста. — Еще один? Это уже третий за две недели, — Сноук откладывает на столик свой журнал и складывает руки — палец к пальцу на коленях. — Ты знаешь, что частое потакание своим желаниям ведет к деградации, не так ли? О, конечно, он знает. Он знает все о деградации и еще больше о потакании — каждый из работников этой чертовой тюрьмы в неделю получает больше секса, чем он за год. Им можно все — и для этого не нужно унижаться, каждый раз выпрашивая пропуск. — Я знаю, — Кайло стискивает зубы, буквально слыша, как они хрустят. — Мне он нужен. Вы подпишете? Изуродованное белесыми жгутами шрамов лицо кривится, и уголки слегка ползут вверх, когда Сноук утвердительно кивает. — И еще... Раз уж я тут, я хотел бы подстричься. — Наклоните голову вперед, пожалуйста, — мужчина, что разрывается между желанием оказаться как можно дальше отсюда и необходимостью стоять рядом, чтобы ножницы дотянулись до волос, буквально выдавливает из себя просьбу. Несмотря на то, что Кайло не в состоянии навредить ему, даже если острые лезвия случайно — или нет — искромсают его шею. Браслеты на руках — кресло до жути напоминает те, что применялись для смертной казни, разве что чуть помягче под задницей — и силиконовая заглушка для рта, чтобы вонзить в нее клыки, если это понадобится. На кой черт ему вообще сейчас выпускать клыки, Кайло понятия не имеет, это все для успокоения того чертового придурка с трясущимися руками. — Пожалуйста, закройте глаза, — он думает, что сейчас ему прикажут что-нибудь... ненормальное. Например, спрыгнуть с крыши здания или выпрыгнуть под машину — что еще может быть на уме у монстра. Кайло закрывает глаза и старается не думать об острых лезвиях, застывших в паре миллиметров от ошейника. Один неудачный тычок — и это будет последним, что он запомнит в своей бесполезной, пустой жизни. — Я слышал, ты снова собрался гульнуть? — вместе с голосом в помещение вторгается и запах еще одного монстра, такого же, как и Рен. Он идет не спеша, явно красуясь — и еще больше нервируя — перед мужчиной, что стрижет Кайло, а затем усаживается на скрипящее под его весом кресло. — Смотри, так и привыкнуть недолго. А потом будет ужаа-а-асно одиноко, особенно, если Сноук скопытится, и больше некому будет подписывать тебе бумажки. Жаль, что некак ответить, капа все еще сидит во рту, мешая дышать, но Кайло аккуратно, чтобы не спугнуть парикмахера, шевелит одной рукой под стальным браслетом, и выпрямляет средний палец. Но в одном Хакс прав — что будет, когда Сноука не станет, может, уйдет на пенсию или что-то вроде того? Кто-то другой возьмется за поводок и начнет учить новым фокусам? И сколько еще он сможет терпеть это все?

***

Есть лишь одна вещь на свете, что нравится Кайло больше рассвета за стеклом, налившегося молочно-розовым, такого яркого и чистого, словно обещающего, что этот день будет другим, не таким, дерьмовым, как все предыдущие — ночь. В ней он чувствует себя словно рыба в воде. Тьма скрадывает очертания его здоровенного тела, заглушает шаги, она словно маска, за которой можно спрятать — не таясь — свою суть. Охота должна быть ночной, это лучшее время, чтобы слушать, сортировать запахи — разделяя их на ноты, или говорить. Говорить истинным голосом, не глуша вибрацию в горле — почти невозможную из-за плотного ошейника, контролирующего каждый его вздох. И быть услышанным. Он выбирается уже совсем затемно, сменив одежду на более подходящую для похода по барам — будто кто-то пустит его туда, рискнув безопасностью пьяных и плохо соображающих людей — поверх легкого свитера навешивает такой же тонкий шарф, вывязывая узел как можно ближе к ошейнику. Черное, помноженное на черное, отлично скрывает стальную полосу, ощетинившуюся иглами внутрь, чтобы остановить его при необходимости. Кайло выглядит... почти сносно, не опасно, по крайней мере. Если сгорбиться и опускать глаза, пряча наливающуюся желтизну. Впрочем, как будто это ему хоть немного поможет. Пропуск не панацея от того, что он такое, он не исправит несправедливость, не заставит принять его в круг людей. Не даст возможность выбрать любую, что понравится ему, и заказать ей выпить — за один такой фортель его вполне могут упрятать в клетку. Такси уже ждет, высвечивая в свете фар низко планирующих сорокопутов, с легкостью расправляющихся с кружащими в пятне под фонарем мотыльков. Голод — есть голод, но им хотя бы можно быть собой. — Куда? — мужчина оборачивается к нему, и его абрис слегка искривляется за стеклянной перегородкой. Он в безопасности, хотя еще не догадывается об этом. — Второй уровень, и побыстрее, — Кайло наклоняется к стеклу, прикладывая ладонь — мягкий синий считывает его отпечатки, подтверждая возможность находиться там. Водитель тут же отворачивается и, хотя экран не пропускает даже тени его страха, двигатель автомобиля взвывает, резко стартуя. Тьма и неоновые пятна, сменяющие друг друга слишком быстро, превращаются в одно целое. Словно хищная птица и совка — они носятся наперегонки, стараясь избежать смерти. Толпа ночью напоминает медуз в темной воде — все одеты так ярко, что приходится моргать, чтобы не ослепнуть, шумят, перекрикивая друг друга. Они движутся хаотично, без какого-то направления, от бара к бару, от стеклянной стены, за которой видны темные женские силуэты, к новой стене, к новому образу, еще более прекрасному и влекущему. В первый свой раз он сам чуть не потерялся в этом море, просто брел наугад, не в силах надышаться, почти потеряв контроль над собой. И во второй, в третий, но потом понял, что все это разнообразие — не больше, чем маски, напяливаемые на одинаково уродливый, разложившийся труп. То, что продается тут, нельзя купить — можно заплатить за видимость любви, можно заплатить за короткую вспышку беспамятства и счастья, но ночь уйдет, схлынет, оставив его в пустоте. Все таким же одиноким. Но все же... Он больше не теряет времени зря, следует за алой стрелой, что подмигивает, рассыпаясь в ничто, а затем возникает рядом с ногой, указывая верный путь. И все нутро сдавливает, перекручивает от ожидания. — Добро пожаловать в Сопротивление, — девушка на входе, миловидная худенькая азиатка, одетая в отдаленное подобие одежды, почти прозрачную паутинку, протягивает ему планшет, уже мерцающий калькой усредненной ладони, и улыбается. Ее улыбка гаснет, стоит Кайло махнуть перед ее носом тонким черным прямоугольником, лишенным цифр или букв, а запах меняется, от возбуждения к пьянящему страху. И все же она — во всех смыслах — недостаточно хороша, чтобы представить ее на месте жертвы, и Кайло старается даже не дышать, чтобы не марать нёбо этим кисловатым душком. — Приятного времяпровождения, и, пожалуйста, наденьте вот эти очки, чтобы избежать... Остаток фразы он больше не слышит, проходя мимо и окунаясь в задымленную темноту. Здесь пахнет похотью, остро, густо и пряно, и стены будто дрожат под пальцами — куда более чуткие, чем у обычных людей, рецепторы дают ему услышать, узнать намного больше. Как они стонут, притворяясь, что им хорошо. Как они плачут, сдавленно, закрывая рот руками, думая, что их никто не услышит. Как делятся между собой секретами, словно заговорщицы шепча на самое ухо. Запахи смешиваются, и все же среди них есть один — тонкая, невидимая нить, звенящая песчаным вихрем — от которого рот наполняется слюной. Люди не покупаются и не продаются, словно вещи. Но слава богу, что иногда это происходит, и у него как раз достаточно при себе, чтобы заплатить за Рей. Кайло прикладывает прямоугольник к экрану, и тот вспыхивает множеством надписей, разделенных на графы. Здесь все, что только можно пожелать. Мадонна или шлюха, любые извращения или самый безопасный на свете секс — можно выбрать любое. Кайло щурится, листая списки вниз, пока не находит нужную табличку с тремя заглавными буквами, разделенными наклонной чертой, и жмет дважды, подтверждая. А затем толкает дверь и заходит внутрь. Ее запах здесь везде — целый океан сладости, будто спелый сочный фрукт, брызжущий соком, стоит только надавить ногтем. Дурманный наркотик, заставляющий слюну скапливаться на языке, а член твердеть, наливаясь тяжестью. Панели на стенах расходятся все больше, замыкаясь в круг, уходящий так далеко, что лес, в центре которого он очутился, кажется, почти настоящим. Листва шуршит на ветру, где-то вдалеке кричит сова, вылетевшая на охоту, темнота рассеивается, наливаясь звездами над головой. Кайло опускается на колени, усаживаясь у костра, что вспыхивает рядом, не грея, не обжигая. Можно запустить в него пальцы и проскрести до самого покрытия, но это только нарушит фальшивую идиллию. Нет, этот костер хорош, если его не трогать. Он запрокидывает голову вверх, и ошейник понемногу расходится, давая дышать. Ощущение удавки, что вот-вот переломит его кадык, исчезает. Это тоже фальшь. Но настолько необходимая в этот момент, что Кайло готов игнорировать прикосновение металла к коже до последнего. Он свободен. По-настоящему свободен сейчас. — Привет, — ее тень скользит на границе света от костра, оформляясь из пятна в тело, изящное, тонкое, искрящееся золото загара. Волосы свободно падают на плечи, только сверху подобранные в пучок, украшенные диким цветком, и в глазах пляшут янтарные искорки, точь-в-точь как у него. Легкая одежда не скрывает гладкости мускулов, достаточно сильных, чтобы бежать от него всю ночь напролет. — Я ждала тебя. В ее голосе нет фальши, и Кайло улыбается. — Ты ждала? — он следит за нею, жадно, не отрываясь, наполовину ожидая, когда же она ослабит внимательность и остановится, но частично желая, чтобы она продолжала кружить так и дальше. Сладкий запах тянется за нею паутинками, налипая на его одежду, лицо, оседая в горле. — Я боялась, что ты больше не вернешься. И... — Рей вздыхает, и между бровей появляется совсем крошечная морщинка, — и что я останусь совсем одна. Ее голос настолько тревожен, требователен, что что-то в голове переключается, отбрасывая разум и правила, оставляя лишь инстинкты. То, что велит ему взять ее. И больше не отпускать. Кайло срывается с места, единым движением оказываясь на ногах, позволяя когтям царапать воздух, а клыкам сдавливать губу до крови — и перехватывает ее, гибкую, ловкую тень на лету. Рей бьется в его руках, сопротивляясь, запуская ногти в кожу, и сладко кричит, пытаясь выскользнуть. — Нет-нет-нет, — ее крики словно музыка для ушей, — пожалуйста, не надо. Пожалуйста, отпусти меня, пожалуйста, я... Поздно. Он стискивает ее еще крепче, ухватывая под бедро и подтягивая к себе. Ей так страшно — запах бьет по ноздрям, но еще и одиноко, она хочет, чтобы ее отпустили, и вместе с этим, не отпускали никогда. И, смешанный, взболтанный, этот коктейль пьянит сильнее любого алкоголя и наркотика. — Тише, тише... — шепот теряется в ее волосах, — тише, моя малышка, я тут. Я с тобой, хватит, хватит уже... — он сгребает волосы с плеча и давит Рей на щеку, вынуждая отклонить голову. А затем единым рывком впивается в железу на ее шее, пронзая клыками, и вой переходит в тихий стон, а глаза наливаются золотом еще больше. — Пожалуйста... — Рей стонет снова, но в этот раз совсем иначе, и ее пальцы слабеют, больше не пытаясь причинить вреда, скребут по спине, сгребая одежду и цепляясь за нее. — Пожалуйста... возьми меня. Пожалуйста... В голове будто что-то щелкает, перегорая последним предохранителем, и он обрушивается на нее, целуя, кусая и зализывая — во рту солоно от крови, сладко, будто ее тело сочный плод. Они падают вниз — Кайло перехватывает ее, сам ударяясь лопатками о землю, но затем перекатывается, нависая сверху на мгновение. Позволяя себе запомнить ее такую, какая она сейчас — Рей, распростертая под ним, задыхающаяся от возбуждения, ало-синие пятна на шее и пылающие огнем радужки. Вся его, вся в его власти. — Пожалуйста, — снова просит она хрипло. — Повяжи меня. Его когти с легкостью расправляются с ненужной одеждой, вспарывая и отбрасывая ткань прочь, царапают по обнаженной коже, оставляя алые полоски, вверх от колена к внутренней поверхности бедра, уже влажного и скользкого от смазки. Кайло отстраняется на несколько секунд, чтобы расстегнуть джинсы и вытащить член, он проводит ладонью по всей длине, и перед глазами все вспыхивает алым, затягивает в омут, заставляя навалиться сверху, снова присасываясь к железе. Ее бедра вздрагивают, раскрываясь для него, и колени сдавливают бока, ступни смыкаются замком за спиной, когда он входит в нее, задыхаясь. И принимается двигаться, рывками, с трудом размыкая клыки, сведенные на сочащейся пьянящей сладостью железе. — Моя... Моя!... — он гладит ее по плечу, впивается когтями, почти не контролируя себя, но это и не надо. Они были созданы друг для друга. Ее тело с готовностью принимает его член, оно любит наслаждение ровно в той же степени, что и острую боль от клыков и когтей. Оно совершенно, как и сама она. — Моя Рей... — выдыхает он. — Рей... Рей... Рей... — с каждым рывком он все ближе к грани, почти не чувствуя, как она бьется под ним, снова вырываясь. Как кричит, остро, сильно. Как ее запах изменяется, от наслаждения, солеными каплями пота на коже, до ужаса, такого горького, что язык сводит. Кости тяжелеют, и мир раскручивается пружиной, вспыхивает звездами, выжженными на обратной стороне век. — Рей... — выталкивает он надсадный хрип из горла, и приникает к ней, но клыки смыкаются на пустоте, и сперма марает пол блестящими нитями, а узел ноет, надувшись впустую, потому что Рей больше нет. Она все еще рядом — ее запах по-прежнему везде, и он тянется за ним, рыча, оставляя глубокие царапины в полу, вслепую ворочая головой. Рядом. Тут. Лес пропал, как и костер, или звезды — это снова клетка, разница только в том, что Рей заперлась в ней вместе с ним. — Я найду тебя... слышишь? — он принюхивается, и невидимая нить цепляется за щеку крючком. Рядом. Она рядом, и в этот раз он не даст ей сбежать. Кайло замирает, вслушиваясь — вылавливая из тишины неровный, безумный стук сердца — и несется в ту сторону, врезаясь в стекло. — Рей! — когти скребут по стеклу с визгом, заставляя ее вскрикнуть. — Впусти меня! Впусти... Впусти, сейчас же! — он бьется головой, налегает плечом, всем телом, распаленный ее запахом ужаса. — Иди ко мне. Давай, малышка... — ей страшно, но они с этим справятся, когда он прижмет ее к себе, вылижет весь страх до последней капли и повяжет. — Прошу, будь со мной! — ему нельзя говорить, но он кричит, умоляет, угрожает, и наконец за стеклом появляется светлая тень — ее лицо. Она все еще испугана, и ее губа дрожит, закушенная до крови, до красных капелек на подбородке — хотя возможно это все с его стороны, он расшиб себе все костяшки, пытаясь пробиться через стеклянный барьер. Каким она его видит? Обезумевшим монстром, оскаленным, окровавленным, с членом, торчащим из ширинки? Почему тогда не жмет на кнопку, почему не зовет на помощь, почему все смотрит и смотрит, и глаза ее, пустые без золота, блестящие от слез?! — Я буду с тобой, слышишь? — Кайло приникает к стеклу, и дыхание смывает ее черты на мгновение, точно волна по песку. — Я буду, я обещаю. Ты только... — он вкладывает в приказ все, что есть. Что можно и нельзя, и ошейник стремительно нагревается, выпуская острые шипы прямиком в кожу, давит так, что перед глазами темнеет. — Ты только найди меня! Она найдет — потому что все еще смотрит, не отвернувшись, не сбежав, даже не закрыв глаза. Смотрит — и невидимая нить цепляется с другой стороны, сшивая их намертво. И навсегда.