250 shades of black and white

Ее ноги по колено увязли в песке, колючем, обжигающем кожу, и ветер никак не унимается, швыряя в лицо все новые пригоршни иголок-песчинок, жалящих открытое лицо, щеки. А где-то за пыльной завесой поднимается тень, здоровенная, темная, она двигается рвано и неестественно медленно, будто продирается сквозь что-то плотное. Беги... — жужжат песчинки подобно рою пчел, кусая ее. Беги... Она вздыхает и открывает глаза. Никакого песка и в помине нет — тьма окутывает мягким коконом пушистого пледа, под которым даже слишком жарко, но выбраться из-под него слишком сложно. Особенно учитывая, что Кайло придавил ее своей ручищей, накрепко прижимая к себе. Не больно — самую малость неудобно, но для Рей, привыкшей всю жизнь быть одной, это все равно что якорь, Кайло такой. Он заземляет ее. Привязывает к себе, отдавая все то, чего она так долго была лишена. — Что такое? — он больше не спит, сонно смаргивает, глядя на нее. В темноте его глаза кажутся черными океанами, такими глубокими, что не поймешь, что сегодня по прогнозу, тихая вода или скоро грянет шторм. — Рей? — его голос звучит неестественно спокойно, и она вздыхает, понимая, что не выйдет отмолчаться. Или сделать вид, что ничего не произошло. — Я... — теперь, когда она снова в реальности, сон кажется не таким страшным. Тревога ушла, и сердце больше не колотится. Кайло рядом — вот, что самое важное, одно его присутствие уймет любой страх. — Я видела пустыню. — Пустыню? — его пальцы вздрагивают, нечаянно сжимаясь на ее талии и больно сдавливая. — Какую пустыню? — Не знаю... — это правда. Она никогда не была ни в какой пустыне. Даже в Аризоне — всю жизнь провела в Большом Яблоке, городе бетона и стекол, а песок в таком количестве видела, когда они в последний раз выбирались в кино на Мэдмакса. Да, ее пустыня похожа на ту, такая же... бесконечная. И враждебная. — Кайло? Мне больно. — Прости, — он шевелится, еще больше наваливаясь на нее, укрывая собой, и жара расползается по всему телу. — Это был просто сон, малышка. Просто плохой сон, — его губы мягко проходятся по волосам, прихватывают краешек уха, покусывая, посасывая, и крохотная искорка возбуждения скользит по коже, проникая все глубже, дразня. — Кайло... Мне рано на работу, — Рей неохотно ворочает головой, пытаясь отодвинуться, но уже слишком поздно. У нее слишком чувствительные уши — и он всегда этим пользуется. Удовольствие накатывает волнами, когда Кайло прижимается еще плотнее, задевая бедро стояком, толкается, будто издеваясь над нею, выслушивая все ее жалкие стоны, но сам не издавая ни звука. Кажется, он даже не дышит — лишь его тело движется, трется о нее, а пальцы впиваются в ребра, прибавляя каплю боли к наслаждению. — Кайло... — она сдается, умоляя, потому что он может мучить ее так еще целую вечность, и ему-то вообще никуда спешить не надо. — Пожалуйста... Кайло. — Что? — он приподнимается на локте, забирая с собой весь жар, и по коже невольно бегут мурашки. — Что, Рей? — он наклоняется сверху, и его глаза блестят в темноте. Непроницаемая тьма и спокойствие. — Пожалуйста, трахни меня... — она невольно тянется к нему. — Пожалуйста... — возьми меня себе. Возьми, делай, что хочешь, только не отодвигайся, не уходи... Наверное, она говорит это все вслух, жалобно, бессвязно, потому что он тут же возвращает ей все — тепло рук, прикосновения губ по впадинке между шеей и плечом, его рука с легкостью стягивает пижамные штаны вниз, оглаживая ягодицы, чуть царапая их ногтями, помогая члену проникнуть внутрь, распирая изнутри. Пальцы другой лезут в рот, между губ и глубже, надавливая на язык, заглушая стоны. — Тихо, малышка, — шепчет Кайло на ухо, — я сам. Расслабься, хорошо? Просто позволь мне... — он трахает ее мягко, почти лениво, почти доводя до самой грани, но каждый раз останавливаясь. Мучая. Контролируя. — Вот так... Рей закрывает глаза, послушная его приказам, посасывая пальцы в такт каждому толчку, и мир исчезает, рассыпается в ничто, укутывает ее жарким коконом, в котором нет ничего, кроме темноты. И Кайло.

***

— Рей? — Роуз почти кричит ей на ухо, заставляя Рей дернуться. Поднос с инструментами дребезжит и опасно накреняется вниз, грозя свалиться на ногу. — Эй, ты чего? Нельзя спать с паяльником в руках, ты же сейчас себя обожжешь! — Что? — мир возвращает себе запахи — паленых волос — и звуки, грозного шипения совсем рядом с ухом. — О черт! — еще немного, и она сожгла бы себе щеку. Или глаз. Потому что забыла маску. И все правила безопасности, хотя это безумие какое-то. — Ты в порядке? — Роуз выглядит ужасно испуганной, и вполне понятно, почему. — Слушай, давай ты сейчас выключишь эту штуку и выйдешь на свежий воздух подышать. А я прикрою тебя перед Ункаром. Давай... Ну? Вот так... — она буквально выдирает из руки Рей паяльник и вешает на подставку остывать. — Я не... Я... — Рей позволяет ей вести себя прочь, из жаркого, шумного гаража мастерской, на свежий воздух, мимо храпящего на своем посту Платта. Он даже не заметит их пропажи, это и к лучшему, не придется ругаться. — Я не знаю, что со мной такое. — Я знаю, — Роуз захлопывает за ними дверь, и тыкает себе в шею. — Не знаю, может, ты и это не заметила, но поверь, этот засос из космоса видно. Попроси своего бойфренда сбавить обороты, ты вообще спишь?! — Ох... — Рей дотрагивается до шеи, и под пальцами расплывается боль. — Не все так плохо, честно... Я просто... — Ты просто чуть не подожгла себя! Послушай, я просто не хочу, чтобы было как в прошлый раз, с тем твоим... как его... Мэттом? — Не будет! — он и Кайло совершенно разные. Абсолютно. Кайло никогда не причинит ей боль, он нормальный. И заботливый. И нежный. — Слушай... это твоя жизнь, Рей. Ты сама решаешь, как жить, но я просто волнуюсь за тебя. Вот и все. Не надо так дуться, — Роуз тяжело вздыхает и хлопает по карманам комбинезона в поисках сигарет. — Оно хоть... — ее щеки слегка краснеют, — того стоило? — и она показывает на засос. — Роуз! — ее саму прошибает жаром от смущения. Они не будут обсуждать ее секс. Нет. Ни за что! — Ну что... Я так. Чисто по-дружески. Заботливо. Господи, как же это тупо звучит... Она хмыкает на середине затяжки, закашлявшись, а затем начинает смеяться, и Рей невольно прыскает со смеха в ответ. — Он и правда хороший, Роуз, — отдышавшись, она возвращает себе былую серьезность. — Не такой, как Мэтт. Так что не переживай.

***

— Мисс? Мисс, вы как? — в этот раз боль настигает ее раньше слов, жужжащих над ухом. Сильная и острая, она саднит на сгибе колен, расплывается красными пятнами по асфальту. — Слушайте, нельзя идти на красный свет, вы чуть не попали под машину! Вы меня слышите, мисс? Мир словно раздваивается — на одном конце она стоит на коленях на асфальте, и кругом столпились, давят, наседая сверху мутные, размытые пятна лиц, голосов, но чуть дальше, белую полоску перехода укрывает собой песок, свивающийся мелкими узорами. Только темной фигуры больше нет. Она пропала, растворилась, больше не зовет ее к себе. — Дайте мне пройти, я доктор, — чьи-то ладони обхватывают лицо, поворачивая во все стороны, дергают за веки, вынуждая смотреть. — Вы видели глюк, да? Я этот взгляд узнаю из тысячи, чертовы глюки, послушайте... Это не настоящее. То, что вы видели, этого не существует. Это просто реакция мозга, — женщина с короткими светлыми волосами смотрит на нее расстроенно. — Нужно позвонить кому-то из ваших друзей и попросить забрать вас, потому что само оно не пройдет. И вы снова попадете в какую-нибудь аварию. У вас есть кто-нибудь, кто присмотрит за вами? Где ваш телефон? Ее слов, требований так много, и они жалят разум, спутывая и без того измочаленные мысли. Во-первых, это не может быть глюк, ей пообещали, что ничего такого не будет. Если Рей будет соблюдать правильный режим. А во-вторых... Позвонить Роуз? Она ведь с ума сойдет. Или потревожить Кайло... Но тогда придется выложить ему всю правду, и тогда он... если он узнает все, то уйдет. И она снова останется одна. — Я как-нибудь сама... — Рей пытается привстать, и колени снова болят. Штанины порваны и все бурые от крови — ее неслабо приложило об асфальт. Но лучше уж о него, чем о несущийся на полной скорости грузовик. — У меня никого нет, так что... — Так нельзя, — женщина подхватывает ее под руку. Она сильная, рослая, и ей это удается с легкостью. — Вот моя визитка. Я Фазма, приходите на прием, как можно скорее. Вам следует исправить глюки до того, как станет совсем плохо, и я не шучу. Понимаете? Рей кивает. Конечно, она понимает. Но это было единственным выходом из ситуации. Потому что иначе она бы не смогла. — Я... постараюсь. Спасибо, — Рей вяло оглядывается — толпа зевак понемногу рассосалась, и песок на асфальте тоже исчез. Все выглядит почти нормально.

***

Кайло всегда возвращается поздно, так что у нее еще есть время выбросить порванные джинсы и принять ванну, смыв все следы ее неудачного падения. Кожу щиплет до слез от горячей воды, но Рей закусывает губу и продолжает смывать кровь, смешавшуюся с грязью, пока колени не выглядят не так... убийственно-плохо. Может, если она сразу переоденет пижамные штаны, он не заметит? Жаркий пар, струящийся вверх от воды, оседает в горле, клокоча. Размаривает, забирая с собой боль, и темнота опускается сверху, сверкая золотом песка. Песок везде, на полу в ванной, в самой ванне — Рей шевельнуться не может, по горло в нем — он будто зыбучий или клейкий, обхватил ее намертво и не пускает, остается только ворочать головой и надсадно дышать. Потому что в зеркале, отражающем часть ванны за ее спиной, уже шевелится что-то, все еще лишь отдаленно напоминающее человека, лишенного черт. Он тянет свои черные руки, загребая пустоту, движется, медленно, изломанно, но с каждым шагом все ближе и ближе. А она только и может, что кричать и ждать, пока эти ладони не сомкнутся на ее шее. — Нет! Нет!!! — он делал так же, и Рей дергается из последних сил, обламывая ногти о край ванны. — Пожалуйста, не надо... Пожалуйста... — Рей? — в сознание ее приводит пощечина, хлесткая, болезненная, и вторая. — Господи, ты почему кричишь? Что с твоими... — это Кайло, он весь мокрый, взьерошенный, и на щеке алеющая царапина, в тон красному под ее ногтями. -... коленями... Рей оглядывается назад — но там просто стена, черное с золотом, и полотенца на крючках, никаких фигур, никого, кто тянет к ней руки. — Я... — это глюк, вот, что она должна сказать ему. Признаться, пока оно не отравило их отношения, не сломало все хорошее, что между ними. — Кайло... — она всхлипывает, чувствуя, как подкатывает к горлу комок, перекрывая доступ кислорода. — Мне так... страшно, пожалуйста, прости меня. Я не хотела, я не могла сказать, ты бы не п-п-понял... Ее признание рушит все — хоть Кайло так старается не подавать виду. Он по-прежнему обнимает ее, словно пытается защитить от окружающего мира, но его пальцы мертвы, больше не удостаивая Рей своей лаской. И сердце почти не бьется — она не чувствует, не слышит. — Ты уверена, что он не найдет тебя? — даже его голос звучит чужеродно, незнакомо. Словно они уже никто друг другу. — Да, — Рей кивает, боясь даже шевельнуться, иначе он отпустит ее, оставив одну. — Он не знал, где я живу, он вообще ничего про меня не знал, мы... просто ходили в одну библиотеку, брали одни и те же книги, так и познакомились, и я всегда... — говорить о том, что она ночевала у него в общежитии, она точно не станет. — Тогда почему ты не забыла его? Почему тебе плохо? — Кайло все не смотрит на нее, напряженно уставившись в одну точку, только губы шевелятся. — Я... не знаю. Правда. Прости меня, пожалуйста... Я не хочу его вспоминать, я ничего не хочу вспоминать, я хочу быть с тобой. Понимаешь, с тобой. Ты мне нужен, и я... — если она не признается, все разрушится, но если договорит до конца, то разрыдается словно маленький ребенок. — Ты должна забыть его, Рей, — зубы терзают губу, и Кайло наконец удостаивает ее взглядом. Опечаленным. Обеспокоенным. — Я... знаю, что нужно. Он подхватывает под бедро, усаживая на себя верхом. Лицом к лицу — его зрачки дрожат, превратившись в тонкие острые иглы, оставив лишь золото радужек, похожих на песок. — Я помогу, — он ухватывается за край полотенца, обернутого вокруг груди, стягивая его вниз, и его ладони проходятся по обнаженной коже, оставляя след из мурашек. — Ты забудешь все, понятно? Никаких бывших парней, у тебя есть я. Только я! — он стискивает ее ребра до боли, заставляя тянуться навстречу его рту. — Давай, малышка, докажи мне, что ты любишь только меня... — в его поцелуе, в прикосновениях больше нет ни капли ласки, остался только контроль, и у нее нет больше никакого выбора, кроме как двигаться на его члене, приподнимаясь и опускаясь под звяканье расстегнутой пряжки ремня, и задыхаться от пальцев, заползших в рот так глубоко, что она вот-вот подавится. Но контроль все равно приносит с собой удовольствие, тягучее, сильное, прокатывающееся сверху-донизу, скапливающееся внизу живота, а затем взрывающееся сверхновой. Мир кружится, управляемый ритмом, что задает Кайло, подводя ее к самой обрыву, и заполняется мириадами кружащихся песчинок, жалящих лицо и руки. Когда Рей открывает глаза, у Кайло его лицо. То, что она так пыталась забыть. — Вы уверены? — Фазма смотрит на нее, уже подготовленную к новой чистке, заполненную до краев успокоительными, так что это почти не страшно. Тем более, что рядом Роуз, держит за руку. — Я не могу дать гарантию, что глюки не вернутся. Это уже ваш второй раз. — Я согласна, — Рей кивает и закусывает до крови губу. Ей больно, несмотря на успокоительные, но скоро все пройдет. Она забудет Кайло. Она снова останется... одна. Но иначе никак, его лицо поменялось. Теперь это было лицо Мэтта. Избивающего ее, душащего, требующего, чтобы она осталась с ним, иначе он убьет кого-нибудь. Их всех. Если она откажется его любить. — Пожалуйста, просто... сделайте это. Когда игла впивается в сгиб локтя, мир расплывается, теряя свою осмысленность, и память дробится на осколки, выдирая и уничтожая целые куски — образы, имена. Мэтт, Кайло — этого больше нет.

***

Роуз оставляет Рей на ночь, твердя, что вернется утром к самому открытию, даже если Платт ее уволит. В палате тихо и темно — и голова такая же. Пустая. Там будто чего-то не хватает. Имен? Их расскажут позже, когда она будет готова. — Ой... — сперва в палату врывается здоровенная тень, в такой же, как у Рей больничной робе, спиной вперед, и в прорези мелькают темные родинки. — Твою мать, я опять палату попутал?! — тень оборачивается, испуганная, расстроенная. Это парень, наверное, едва ли старше самой Рей. Длинное лицо, выбеленные на концах, пожеванные и растрепанные волосы, полно пластырей на лице, словно его кто-то царапал или бил. — Если Фазма узнает, что я ходил к автомату за чипсами, точно меня прибьет. Можно... — он переступает с ноги на ногу, — я тут пока пересижу. Совсем немного, ты и не заметишь, а? Его пальцы мастерски выуживают откуда-то из-под робы шуршащий пакетик с теми самыми чипсами. — Я даже поделюсь ими. Пожалуйста... Я Рэнди, кстати. А ты? За это время Рей не успевает даже толком вздохнуть. Но что-то внутри будто встряхивается, ворочается, пробуждаясь, как будто... только что случилось что-то важное. Особенное. Пусть никто это и не понял.