250 shades of black and white

— Я убью тебя, слышишь?! — она снова кидается на стекло, оставляя грязно-алый отпечаток, выглядящий почти как она сама, только еще более обезумевший, скребет когтями, обламывая их, но никак не может выбраться. Он там, он совсем близко — чтобы не задохнулась, наделали в стеклянной коробке дырок — и его запах, железно-сладкий, четвертая положительная, щекочет нёбо, заставляя клыки чесаться. — Рен... — раз пробить себе выход головой не выходит, остатки ее мозга, не рептильего, голодного, а того, что отзывается на имя и любит красить ногти в алый, чтобы красиво было, перескакивают к плану Б. — Ну Рен... Пожалуйста... — Рей обхватывает себя за плечи, делая вид, будто ей больно. Или холодно, или ее просто нужно обнимать. И смотрит жалобно через грязно-красную муть на его черный силуэт, прилипший с другой стороны. — Пожалуйста, отпусти меня, я... — она сглатывает, и во рту полно крови, не чужой, ее собственной, значит, времени осталось не так много, — я больше не буду. Я не буду никого трогать. И никому не скажу, честно-пречестно, ты только... Он не двигается, даже не пытается сделать вид, что ему не плевать, и мир затягивает алой пеленой. — ... только выпусти меня, сраный ублюдок! А-а-а-а! Ей следовало быть осмотрительнее. И не накидываться на первого попавшегося здоровяка, заполненного пятнадцатью пинтами сладкой, ароматной крови, так и манившей выпить ее всю, до последней капли. Не полагаться на удачу, не верить в сраные приметы, а думать! Она снова бьется о стекло, расшибая лоб, смеясь и подвывая — десны кровоточат, из носа течет, совсем скоро она лопнет, словно раздувшийся шарик, оставив после себя гниющие ошметки. — Эй... — Рей сползает вниз, шлепаясь на пол и чувствуя холод под обнажившимися под короткой юбкой ягодицами. — Они придут за мной. Они узнают, что я в беде, и найдут меня. А потом всех вас... — ложь горчит на языке, но он этого не узнает, ведь так? С чего бы ему полагать, что она не в ковене, а просто дичок. Такие и года не продерживаются, в стае выживать проще, охотиться и прятаться от сраного вездесущего Первого Ордена. Она ведь неплохо справлялась, даже заключила пакт с Платтом — и вот, накрылось ее везение медным тазом. Стеклянным, если быть совсем уж точной. Другое стекло она бы давно уже пробила, проскребла, но дюрастил... э нееет. Кровавые сопли клокочут в горле, когда она пытается дышать тише и медленнее, чтобы успокоиться. Вот так... Вот так... Прочь лишние мысли, пусть останется только древняя рептилия, голодный монстр, он подскажет, что делать. Рей корчится на полу, расстегивая хрустящее блестящее платье, растерявшее всю свою красоту под грязными пятнами, рвет его, словно старую, ненужную кожу, а затем приподнимается на колени. Скользит по стеклу, но по-другому, змеей, демонстрируя тело, на которое так падки смертные. На, бери, дотронься — соски дыбом от холода, но она стискивает зубы, прогрызая губу — ну же, тебе всего-то и надо, что открыть эту чертову дверь... Его тень вздрагивает, наконец оживая, и раскачивается по ту сторону стекла, будто размышляя, или сомневаясь. И эти движения заставляют ее воспрянуть духом, утроить усилия, осталось разве что начать вылизывать грязное стекло. — Спорим, ты никогда не трахался с такими, как я? — она хрипит, смеясь. Хотя чего тут спорить, хоть раз бы попробовал, и не стоял бы тут. А лежал у ее ног, скуля, умоляя укусить его. Люди слабые, хватит и одного раза, но этот же держится. И держит ее внутри. — Неужели не жалко, а? Не меня, конечно... А упущенной возможности. Ну давай, Рен, давай... напоследок, всего пять минуточек, или даже три, ну? — Хватит, — он впервые говорит за все то время, что они тут, разделенные прозрачной перегородкой, и в голосе его нет никакого сочувствия. Или желания. Нет ничего вообще, только сталь. Будто он не человек, а машина. Хватит? Она сейчас сдохнет — тут два варианта, или истечет кровью, или на солнце выставят, наверняка же именно этого он и ждет. Чтобы полюбоваться, как она обугливается. Рей сплевывает в его сторону и отлипает от стекла. Унижаться она больше не станет, поэтому отступает назад — пол под голыми ступнями что лед — и прячется в дальнем углу, скрутившись клубком. Как будто это поможет — он следует за нею, его тень делается еще больше, темнее, и снова маячит рядом, принеся с собой все тот же одуряюще-сладкий запах. — Чего тебе еще надо? — Рей поднимает глаза, но уже почти ничего не видит. Да, до солнца она не дотянет, может, это и к лучшему. — Как на самом деле тебя зовут, а, Кира? Его вопрос застает ее врасплох. Рептилия в мозгу шипит, скаля клыки, но какая-то крошечная часть, та, что смогла выжить даже после смерти, лезет наверх, отбирая себе контроль. — Р-рей, — что толку лгать. Пусть выбьют эти три буквы на камне, хотя кто будет оплакивать ее, не этот же... смертный. — Меня звали Рей. И... Она не успевает договорить — даже сквозь алую дымку видит, как к гигантской черной тени присоединяются другие, слышит тихие голоса, скорее всего решающие, что делать дальше, ведь она так ничего им не сказала. Потому что не знает, где прячутся остальные, где инанна Лея и ее армия. — Эй... — она вытягивает руку к стеклу, но больше не может ухватиться за его темноту. Даже Рен ушел — и теперь она умрет. В полном одиночестве, раздираемая болью. Снова, но в этот раз насовсем.

***

— Тише, — голос скользит по кромке уха, обдавая теплом дыхания, и хочется ухватиться за него и держаться, даже если это тонкая нить над пропастью, вдруг повезет. — Пей, — тьма раздвигается, приникает к ее изодранным в ошметки, распухшим губам, пульсируя теплой жилкой. — Пей, Рей. Клыки сами лезут из десен, прокалывая кожу, и на язык попадает первая капля. — Вот так, давай... — пальцы перебирают волосы, мягко, стараясь не причинять больше боли, а другая рука поддерживает ее на весу, бескостную, слабую, совсем беспомощную. Пиявку. Рей глотает и вгрызается снова, захлебываясь сладостью с ноткой железа, пока к ней не возвращается разум. Умение различать свет и тени, контроль над монстром, убаюканным кровью, что заполняет ее изнутри, насыщая. У нее особенный вкус, и это не только потому что, каждый глоток отвоевывает ее у смерти. Четвертая... положительная. — Рен... — в ее голосе почти нет силы, чтобы быть различимым, понятным, но смертный, что держит ее в объятиях, будто ребенка или невесту, подставив свою шею, все равно услышит. Клыки прячутся в деснах, и она наконец может видеть. Да, это его тень накрывает ее с головой, но... почему? Она вздрагивает, вскидывая слабые, дрожащие руки, не чтобы напасть, но защититься, хотя даже это ей не удается — он отталкивает Рей от себя, словно не спасал несколько секунд тому — и теперь смотрит сверху вниз, беспощадно суровый, безразличный к судорогам, что проходят по ее телу. — Вставай, — приказывает он, и в его голосе обещание медленной и мучительной смерти, если она не подчинится. Монстр внутри черепной коробки просыпается и оскаливается, но Рей слишком слаба, чтобы поступить так, как ей хочется. — Я не... — под локтями все тот же ледяной пол, и можно даже не оглядываться, она не умерла, не спасена, это все та же клетка. Он просто зашел внутрь и зачем-то слегка накормил ее — возможно, чтобы устроить еще один допрос. — ... не смогу, — все, что ей удается, встать на четвереньки, будто животному, слабому и беспомощному. Нагота больше не смущает, тем более, что ему тоже плевать. — Тогда ползи, — его тень шагает прочь, и зрачки пронзает ярким светом. Рен останавливается у стеклянной двери, снова повторяя, словно она тупая. — Ползи за мной. Если не хочешь сдохнуть прямо сейчас. Это все меняет — достаточно умно с его стороны напоить ровно настолько, чтобы она могла делать что-то несложное, например, ползти по полу, рывок за рывком, но не соображать, что происходит. Зачем он оставил ее в живых?

***

— К ноге! — это первое, что он требует, когда за ними шипит, запираясь на электронный замок, дверь, отрезая от сети бесконечных запутанных коридоров. И эта клетка ничуть не лучше предыдущей, чуть побольше, но там Рей хотя бы была по другую сторону стекла. — Я сказал, к ноге! — его движения плавны и быстры, словно он и сам не человек, и в руках оказывается длинный хлыст, уже разворачивающий свое шипящее кольцо. Удар приходится по спине, острый, такой сильный, что валит ее навзничь. Рей шипит — рептилье чутье надрывается, требуя мщения. Рвануться, наброситься и разорвать горло в клочья, но максимум на что ее хватает, так это сделать два шага и снова свалиться Рену под ноги, хрипя от боли. — Молодец, — он наклоняется — здоровенная тень словно глыба, набирающая ход и угрожающая раздавить, измолоть в пыль, и треплет по макушке. — Может, из тебя еще выйдет толк. Посмотрим. Пока что все, что от тебя требуется, быть послушной. И хорошей. Хорошей? Не Рей, монстр внутри скалится, вонзая острые когти — красные, как она всегда любила — в его голень. И за этим тут же следует наказание — хлыст хлестко щелкает по лицу, отчего щека загорается огнем, стягивается на горле, вздергивая вверх в мертвой петле. — Ты не поняла? — Рен подтягивает Рей к себе, держащуюся за горло, хрипящую и задыхающуюся, к лицу, к черным острым будто иглы зрачкам, безжалостно пропарывающим ее. — Не заставляй меня передумывать, потому что я всегда могу избавиться от тебя. Если посчитаю, что толку нет. Пока его нет, зверюшка Рей, — его голос издевательски выделяет новое обращение, хотя это максимум, что он вообще может из себя выжать. В нем вообще будто нет чувств, и ей только почудилась та нежность,с которой ее держали его руки. Рей кривится, набирая побольше слюны, и плюет Рену в лицо. Вот теперь он почти такой, как ей нравится. Белая кожа вся в розовых ошметках — слюна напополам со сгустками крови. Хотя лучше бы дохлый, да, она бы удовольствием выдрала его сонную артерию зубами. Его рука вздымается, но вместо пощечины он стискивает ее за подбородок, нажимая на кость с такой силой, что челюсть ноет. — А теперь слижи. Хорошенько... потому что больше ты крови не получишь, — он не шутит. Только подтягивает Рей еще выше, и она захлебывается остатками воздуха в легких, а затем высовывает язык и — ее саму выворачивает насквозь от безнадежной покорности — кончиком касается его щеки. — Уже лучше, — он отпускает ее, выпутывая из петли, и морщится, стирая остатки слюны со щеки. — Сделаешь так снова, и я отрежу тебе язык, поняла? Рей кивает, зажмурившись и сцепив зубы — иначе она снова набросится на него. Ее держат лишь остатки самосохранения, пока внутри беснуется монстр. Нельзя... Нельзя! Не сейчас. — Зачем... — она выдыхает, уставившись на свои обломанные, окровавленные ногти — крошечные бурые пятнышки засохли у лунок, и Рей с трудом сдерживается, чтобы не сунуть их в рот. Обсосать, вылизать дочиста, даже одна капля крови все равно больше, чем ничего. А для той, что чуть не умерла полчаса тому... Он быстро, словно проделывал это множество раз, сматывает удавку хлыста, и та превращается в подобие браслета на его кисти. Будто здоровенная змея, сверкающая алыми драгоценными камнями-глазами. — Зачем я тебе? — он не соблазнился на ее тело, хотя сначала она была уверена, что оно ему понравилось. Но судя по всему члены Первого Ордена умеют подниматься не просто на молоденьких смазливых девушек, а на добычу. — Я не... — это была ее ложь, неужели он надеется использовать ее в качестве приманки, чтобы найти остальных? Если выложить всю правду сейчас, она не проживет и минуты. Если продолжить врать... — Я все равно ничего не скажу. — Ты уверена? — Рен наклоняет голову — губы слегка кривятся, вот и все веселье, что он может из себя выдавить — и черные пряди падают на глаза, делая его чуть больше человечным. Как она вообще могла на него позариться, чем смотрела, от него же за милю тянет опасностью! — Меньше чем через сорок восемь часов ты запоешь по-другому, Рей. Поверь, я это хорошо знаю. Столько раз видел... Ты была только на полпути к увяданию, дальше все обычно еще хуже. Рей вздрагивает и отводит взгляд вбок — да, ей везло, что ее подобрал Ункар. И что не убил, когда она отказалась работать на него. И что позволил питаться, взамен на другие услуги, и ей никогда не приходилось голодать до второй смерти. Его кормушку, захудалый бар на окраине города, даже ковеном назвать было нельзя, и если она сдаст Платта, то все равно уже не спасется. Место, куда Рен привел ее, принадлежит ему — из полумрака выступают очертания здоровенной кровати, к железному изголовью уже прикована цепь, змеящаяся по полу, и можно не сомневаться, на чьей шее замкнется ее второй конец. Думай... Думай! Она оборачивается к окнам, укрытым за рядами ниспадающих с потолка к самому полу жалюзи. Из-под них кое-где пробиваются крошечные пятнышки утреннего света, заставляющие все нутро скручиваться от животного страха. Но окна это ведь хорошо. Их всегда можно раз... — Они тоже из дюрастила, — он безжалостно давит остатки надежды. — Неужели ты считаешь меня идиотом? — Рен идет мимо нее к постели, и Рей на автомате жмется, пытаясь казаться меньше и безобиднее. — Иди ко мне, — он усаживается на самый край кровати, та слегка проминается под его тяжестью, и хлопает себя по колену. — Давай, иди сюда, зверушка. Не заставляй меня снова причинять тебе боль. Бежать некуда — Рей аккуратно оглядывает все покои, но целый ряд дверей, ведущих куда-то еще, тоже заперт. И замок электронный, требует отпечатка пальцев, его не выбить ударом, не расковырять шпилькой. — Мне снова ползти? — она собирает последние остатки презрения, вкладывая их во фразу. Но он только пожимает плечами, будто ему плевать: — Если не можешь ходить, ползи. Давай, быстрее. Она идет — осторожно переставляя шаткие, будто из желе ноги — больше ничего не остается, и замирает перед Реном. Он одет во все тот же пуловер, черный, грубой вязки, весь в засохших пятнах крови и с дыркой на боку, черные джинсы, но держится так, словно поверх этого всего на нем невидимая, неуязвимая для клыков и когтей броня. Безразличие окутывает его лицо, делая похожим на каменную глыбу, высеченную со всевозможным мастерством, но все же недостаточно оживленную, чтобы сойти за человека. — Я же сказал, на колено, — он ухватывает ее за кисть и тянет на себя, заставляя упасть на его подставленное бедро голой задницей. Здоровенные ладони проходятся по плечам, спине, вызывая тонну мурашек, и Рей невольно оскаливается — любой другой был бы уже мертв. Но сейчас играют с нею, она добыча в чужих лапах, и это сводит с ума, заставляя одновременно злиться и бояться. — Сноук, да и все остальные... — теперь его рука оказывается на ее правой груди, обхватывая, будто примеряясь, и принимается мягко массировать, — все были против того, чтобы я оставил тебя. Потому что это опасно, — Рен довольно хмыкает и щиплет, выкручивает сосок, заставляя Рей страдальчески кривиться. — Но знаешь что, зверушка? — он оставляет в покое ее грудь, ухватывая за подбородок и заставляя глядеть на него, прямиком в его глаза, подернутые пленкой тяжелого, мутного возбуждения, смешавшегося с равнодушием. — Ты совсем не опасна, — большой палец нажимает, приподнимает губу, выставляя на обозрение десну с уже прорезавшимся кончиком клыка. — Давай, попробуй, — его голос дразнит ее, подначивает. — И я сломаю тебе челюсть. Но шанс ведь всегда есть, так? Его зрачки расплываются, а затем снова сжимаются до крошечной точки, пульсируя, и Рей завороженно сглатывает. Она может. Может попробовать. Убить его сейчас — или хотя бы разодрать горло вместе с сонной артерией — а потом сама умрет. Или даже раньше — вторая его ладонь подобралась к загривку, улеглась тяжестью, хуже ошейника. — Не хочу, — нужно куда больше сил, чтобы выдавить это из себя, чем ему кажется, и половина уходит на зверя, беснующегося в черепной коробке. — Вот, — даже улыбаясь, он умудряется оставаться все таким же... безразличным. Эмоции словно вода, сходят с его лица бесследно. — Видишь, мы точно поладим, — он нажимает подушечкой большого пальца на клык, и рот затапливает солью, железом и сладостью. Одна капля, всего одна, но Рей невольно дергается, закрывая глаза и отдаваясь этому вкусу. — Ты заслужила, — Рен не дает ей толком впиться, тут же убирая ладонь. — Но хорошего понемногу. А теперь давай-ка вспомним, что ты мне такого наговорила насчет траха с такими, как ты. — Нет... — Рей рвется, пытаясь сползти с его колена и убраться куда подальше, как можно скорее. — Нет! — Да, Рей, ты сама предложила. Думаешь, я подобного не слышал? Каждая вторая умоляла трахнуть ее по-быстрому, а потом отпустить, и знаешь что? Мне тоже это нравилось, правда, — ухватив ее за волосы, он держит так крепко, что придется скальп в руке оставить, чтобы сбежать. — Особенно вторая часть, с побегом. Это же мой дом, мои угодья. Да ты без моей помощи даже до туалета не доберешься. Ну и раз уж мы договорились насчет послушания... То сможем полностью насладиться остальным. Мгновение — и Рей вздергивают на ноги, будто тряпичную куклу. А потом она оказывается на кровати, придавленная тяжеленным телом, шершавая ткань пуловера нещадно трет по чувствительным соскам, но хуже всего не это. А то, что его рука лезет между ее бедер, втискивается, как ни сжимай их, и толкается внутрь, двумя здоровенными пальцами, начиная двигаться. Размеренно, медленно, хотя это все равно так больно, что она стонет и кричит, дергается, щелкает зубами, будто бешеное животное, но никак не может достать до горла Рена, маячащего так близко. Белое, раскрашенное темными родинками горло с выступающим кадыком и пульсирующей жилкой, оно так близко, но недосягаемо. Как и свобода. — Если сейчас кончишь для меня, я, пожалуй, пощажу тебя сегодня, зверушка. Потому что чертовски устал и хочу спать. Мы договорились? — он наваливается еще больше, всем весом, словно каменная глыба, и волосы забиваются ей в рот, мешая кричать или даже дышать. К двум пальцам присоединяется третий, и толчки становятся сильнее, болезненнее. — Ну-ну, не надо плакать... Ты же монстр, Рей. Я и выбрал тебя поэтому. Мой личный маленький монстр... Из нас выйдет отличный тандем. Боли все больше, кричи не кричи, закрывай глаза или нет, тьма, окруженная пятнами утреннего света, танцует в его зрачках.