250 shades of black and white

Ее новое место у ножки его кровати, на жесткой лежанке — в самый раз для собаки. Только вместо мягкого, бархатного ошейника досталась обычная цепь. Не самая обычная, конечно же. Рей дергает ее раз, другой, обхватив звенья рукой так, чтобы не звенели, иначе Рен ей шею свернет, но они не поддаются. Совсем. В отчаянии она тянет так, что ладонь обжигает будто огнем, сдирая кожу с и без того истерзанных рук, и заходится сдавленным рыданием. Нет, это бесполезно. Проще... убить Рена прямо сейчас. Задушить этой гребаной цепью, и плевать, что она отсюда может и не выбраться — если к отпечатку ладони на двери требуется еще и код. Плевать. Она и без того все равно, что мертва. В этот раз окончательно. Между ног все саднит от тупой, пульсирующей боли — и она шипит, стискивая зубы, привставая на коленях и аккуратно переползая ближе к краю кровати, над которой свесилась рука. Обнаженная белая кожа, усыпанная родинками, синеватые венки на запястье — тварь внутри умоляет не мешкать, ведь телу нужно еще крови, чтобы восстановиться, и Рей невольно тянется... Тянется к расслабленным пальцам, зависшим в пустоте. Кожа к коже, подбородком она трется о запястье, наслаждаясь пульсацией вены, ластится осторожно, понимая, что даже это может убить ее, но по-другому никак. Она не монстр, не убийца, и каждого, кто лишился жизни от ее клыков, Рей было жаль. Так что этот ритуал необходим — последнее проявление человечности перед тем, как верх возьмет голодная рептилия, засевшая в подкорке. Его пальцы вздрагивают, мазнув по щеке, а затем стискиваются на челюсти стальной хваткой. — Ну-ка, кто тут ластится... — голос Рена хриплый и слабый после сна, и в нем все же есть хоть немного эмоциональности. Ровно настолько, чтобы понять, он все же не каменная глыба, принявшая форму человека. А человек, укрывшийся под каменной броней. Впрочем, как будто ей от этого легче. — Уже очнулась, зверушка? — его пальцы прекрасно знают, как причинять боль, и Рей кривится и шипит. — Ну надо же, голодная и злая, а я уж думал, что ты решила помочь мне с утренней проблемой, раз уж вчера мы толком и не поигрались... — он стаскивает с себя покрывало, и со своего места Рей видит его белое бедро, тоже усыпанное родинками, покрытое редкими черными волосками. И член. Довольно недвусмысленно дергающийся, стоит ей только вздохнуть, давясь от неожиданности. — Нравится? Нет. Нет! Рен приподнимается на локте, все еще держа ее за подбородок, перекатывается на бок, и теперь она может разглядеть и остальное. Без одежды большинство людей кажутся меньше, уязвимеее, они съеживаются и горбятся, но к Рену это вообще ни капли не относится. Он здоровенный: белая кожа, напоминающая мрамор, и множество шрамов, изрисовавших безволосую грудную клетку. Одни от пуль, узловатые белые точки, другие от чужих когтей и зубов — эти следы Рей знакомы, но... как он выжил после такого? Тут два варианта, либо набрасывались всем ковеном, или же эти шрамы заработаны в разных битвах. Разницы нет, человеческая плоть уязвима, даже если упрятать ее под одежду или броню из безразличия — каждая из ран должна была прикончить его. Видимо, у судьбы закончились орудия убийства. — Ну и чего ты куксишься, м-м-м? — он корчит гримасу. — Мы даже не начали, а ты уже... — хватка чуть ослабевает, и пальцы теперь просто держат ее не пуская, но хотя бы челюсть больше не ноет. — Ладно, обойдусь и так. Рей и моргнуть не успевает, как он умудряется отпустить ее горло, вместо этого запуская всю пригоршню в волосы и держа уже за них. И что теперь, заставит ее отсосать? Она упирается в кровать руками, но он даже и не тянет. Сплевывает себе на ладонь и принимается дрочить, быстро, жестко, как будто у него и член тоже каменный, не отрывая от нее взгляда. Темного, напряженного, но все равно слишком глубокого, чтобы можно было различить в нем хотя бы намек на возбуждение. — Неа! — стоит ей только зажмуриться, как он встряхивает ее за волосы, и по голове разбегаются острые иголки боли. — Смотри. На меня смотри... — он двигает рукой еще быстрее, краем глаза она видит это, и его лицо темнеет от крови, а на висках выступают капельки пота. — Хорошая... маленькая... зверушка...моя, — он выдыхает слова через силу, сдерживая стоны, и губа вздергивается, обнажая зубы, словно он собирается зарычать. Или наброситься на нее. — Вот так... — его рука, вцепившаяся в волосы, заставляет ее подползти на коленях к самому краю кровати, хотя больше всего Рей хочется оказаться как можно дальше отсюда. Прошлая клетка подошла бы. Но сейчас она тут, и остается только острая боль в скальпе, темные глаза с расширенными зрачками, короткие вдохи, резкие, хриплые, и громкие влажные звуки. От Рена пахнет потом, возбуждением, а когда он дергается, вытягиваясь дугой на постели, мускусным запахом семени. Несколько капель попадают ей на лицо, но она молчит, не смея даже скривиться — до этой части она не так уж и часто доходила, людей нужно пить до секса, тогда и секса не будет. Его пальцы разжимаются, вяло выпутываясь из ее волос, и Рей на автомате отползает назад, пока не заканчивается, истошно звеня, цепь. Нет... Это все равно еще слишком близко! Рен дышит, контролируя каждый вздох, откинувшись на лопатки и глядя куда-то в потолок. Ему пока до нее нет дела, и она, пользуясь возможностью быстро стирает капли спермы с лица. — Эй... — его голос все еще звучит слабо, но Рен приподнимается на постели и садится на край, спустив ноги на пол. Его член, окруженный облаком черных волос, покачивается у бедра, и Рей вздрагивает, отводя взгляд в сторону. — В следующий раз это будешь делать ты. А теперь вставай. Вверх! — минута слабости прошла, и голос снова набирает жесткость. Цепь короткая, но Рей все равно каким-то образом умудрилась в ней запутаться, и, пока она елозит по полу, звеня кольцами, обвившими горло, не замечает, не слышит ничего. И только, когда в бедро вгрызается кончик хлыста, оставляя алый набухший след, подрывается на ноги, чуть не падая. — Вот так. Будешь копаться, зверушка, и пропустишь все самое интересное. Хлыст ползет по его запястью, сворачиваясь змейкой с алыми глазами — одного удара предостаточно, чтобы она повиновалась. Сквозь силу и слепую ярость. И выпрямилась, держа голову так, словно не тварь или зверюшка, которой он ее зовет, а несущая на волосах корону императрица. Это всегда работало с другими — они замечали ее в толпе, влекомые взглядом, обещающим что-то новое, никогда до этого не испытанное. На Рена это не оказывает ровно никакого действия. Он наклоняется к столбику кровати, пальцами перебирая звенья, и одно поддается ему, освобождая Рей. Это шанс. Давай... Беги, беги же, стучит кровь в голове, воет запертая в черепной коробке голодная тварь. Ты не справишься с ним, так что беги. Она стоит, потому что Рен смотрит. Исподлобья, ожидающе, и змейка хлыста на запястье будто оживает, готовая ужалить снова. — Что ты собираешься делать? — Рей не договаривает главного «со мной», но это и не нужно. Он понимает, о чем это она. — Ну... — Рен оглядывает ее от макушки и до поджатых пальцев на ногах, — сначала приведем тебя в порядок, зверушка. Ты все еще воняешь. Затем поедим и... — он нарочно тянет, а затем подмигивает, хотя это настолько не вяжется с его каменным видом, что ей снова не по себе. — Сюрприз, — он зажевывает нижнюю губу. — Вообще-то он больше для меня, но тебе тоже понравится. Уверен. Но сначала душ. Она пытается не дернуться, когда он тоже поднимается на ноги, оказываясь слишком близко. Придет время, а оно придет — и Рей позволяет ему тащить ее следом, играясь с длинной цепью будто с поводком — она запустит клыки в его горло и разорвет на части. Он не только сам моет ее, тщательно намыливая волосы дважды, а затем щедро размазывая по ним бальзам, проходится мочалкой по пальцам, выскребая из-под ногтей ржавые чешуйки, и все это так спокойно, словно уверен, что она не нападет. Не ринется, оскалившись, на него, а так и будет покорно стоять под горячими струями воды, будто какая-то игрушка. А затем моется сам, выставив Рей прочь на коврик, голую и дрожащую, с цепью улегшейся у ног в кольцо — это все та же игра в мнимую свободу. И Рей даже смотрит на дверь, специально оставленную приоткрытой, толкни и беги, но нет, на такое она не купится. Ее отражение выглядит отвратно, лицо растеряло всю смуглость, и веснушки на переносице поблекли, да и радужки все блеклые, вылинявше серые вместо карего с зеленым, в общем, будто привидение или старинная фотокарточка — процесс восстановления пошел бы куда быстрее, выпей она Рена до последней капли. А то, что он дал ей, это просто мелочи. На них она и продержится недолго. Звук падающей воды затихает, и Рен толкает стеклянную дверь душевой, выбираясь из нее вместе с клубами пара. Наклоняется в сторону, подбирая полотенце и накидывая себе на голову. Второе он встряхивает и раскрывает для нее, становясь позади, но Рей видит его в зеркале. Его здоровенное тело нависает над нею, удивительно аккуратно, почти нежно промакивая капли воды на лице, горле, плечах, не забывая даже о цепи, что мешается и звенит. Он занимается этим с удовольствием, будто она дорогая вещь, которую ему не хочется испортить. Шершавая ткань проходится по груди, заставляя соски затвердеть, и Рей проклинает эту предательскую реакцию тела, которую он уж точно заметит. И еще захочет чего-нибудь... — Ты плохо выглядишь, зверушка. Я-то думал, — он спускается по талии к треугольнику между бедер, и отражение Рей кривится, будто сейчас заплачет, — что хороший душ исправит все недостатки, — Рен недовольно цыкает. — Повернись. Вместо пытки — потому что он точно не удержится и снова насадит на свои пальцы — Рен отбрасывает полотенце и обхватывает ее под бедра, усаживая на край умывальника. Тот холодный под задницей, и, когда Рен вклинивается между бедер, Рей невольно скалит зубы, хотя он просто наклоняется сверху, слегка повернув голову в сторону. Его шея, вздувшаяся мышцами, белая, будто камень, но теплая. И кровь стучит под кожей, взывая, умоляя выпить ее. — Пей, — предлагает Рен. Рей не нужно упрашивать дважды.

***

Этого мало, этого адски мало, и мир все еще чувствуется, будто отделенный от нее невидимым стеклом. Дюрастилом, если на то уж пошло. Потому что больше от Рена не дождешься. Ни капли. Но Рей радуется и тому, что есть — когда вечно живешь впроголодь, начинаешь ценить каждую ночь, что у тебя есть и будет. Ночь, не больше. Эта ей уже не нравится — Рен обряжает ее в глухое, застегнутое до самого горла черное платье, подходящее ученице какого-нибудь пансионата при церкви. Подол узкий и стягивает колени, так что не побежишь. И белые гольфы с кружевными оборочками — да это просто извращение. Но хуже всего, когда он внимательно оглядывает Рей, задумчиво закусив губу, будто прикидывая, как еще поиздеваться над нею, а потом решительно кивает: — Да, думаю, косички тебе пойдут. А теперь стой смирно. От Киры — той самой, что могла зайти в любой бар, что могла привлечь мужчину одним только взглядом, голодным, сулящим что-то особенное — ничего не осталось. Она выглядит на шестнадцать. Ровно на столько, сколько ей стукнуло, когда Рей умерла. — Сними это с меня, — требует она забывшись. С кем говорит. И чья рука сейчас лежит на ее загривке, удерживая от излишней вспыльчивости. — Ладно, — Рен кивает, запросто согласившись. Укладывает ладони на ворот и дергает с такой силой, что ткань трещит по швам, а пуговицы брызжут в разные стороны. Платье неохотно сползает по бедрам вниз и укрывает собой ступни, обутые в туфли, больше подходящие девочке, чем Рей. Под платьем нет ничего, и это, наверное, единственное различие, что он оставил. — Ну... — взгляд Рена бесцеремонно ползет к ее груди и ниже. — И так тоже сойдет. Идем, зверушка, — он берется за цепь и дергает, заставляя Рей выступить из кольца ткани. И двинуться к двери. И ему плевать на ее просьбы, мольбы или попытки отползти обратно за разорванным платьем. Сюрприз ждет.

***

Это девочка, чуть младше самой Рей, истощенная, но все еще способная скалиться и шипеть, и царапать воздух когтями, пытаясь достать до Рена. Он обходит ее по кругу, ни разу не приближаясь настолько, чтобы попасться под ее когти или клыки, и змейка хлыста на его запястье оживает, сползая. Раскручивая тонкие черные кольца и заостренный кончик, жалящий болью. — Нравится быть по другую сторону, зверушка? — он обращается к Рей, застывшей у стены, прижавшейся к ней лопатками так, что, кажется, она сейчас в нее врастет. Из пыточной не сбежать, и, хоть Рен не заставляет ее смотреть, не отрывая взгляда, она все равно слышит. Каждый болезненный вопль, когда хлыст проходится по телу девочки-вампира, каждый стон и хруст, когда он, повалив ее на колени, наступает на пальцы. — Хватит... — это только самое начало, и, судя по выражению лица Рена, он будет растягивать пытку насколько сможет даже не ради информации, а просто потому что ему это нравится. Нравится смотреть за тем, как хищник медленно превращается в жертву, а затем — в мешок окровавленной плоти и раздробленных костей. — Пожалуйста, хватит, — снова просит Рей, потому что воздух звенит от крика, кажется, будто даже дюрастиловое стекло клетки дрожит. — Пожалуйста... Рен останавливается — хлыст змеей перекатывается у его ноги, льнет к сапогу — и, повернув лицо к Рей, недобро щурится: — Хочешь, займи ее место. Обещаю, я не буду зверствовать. Тебе достанется ровно половина, не больше. Половина? Девочка — вернее, то, что от нее осталось, изуродованное тело, истекающее кровью, способное лишь стонать, не выдержит и одной пятой. Но ровно так же эту половину не осилить и ей. — Я просто... — Тогда заткнись, Рей, — его безжалостно-спокойный, безразличный голос бьет не хуже хлыста. — Нам недолго осталось, правда, тварь? — его сапог опускается на грудь, давя и давя, пока что-то не хрустит, так громко, что Рей не выдерживает и забивается в стеклянный угол. Накрывает уши ладонями, только бы не слышать последних стонов. Все заканчивается, когда ее накрывает тень и Рен наклоняется сверху, протягивая руки и ухватывая ее за талию. Вздергивая на шатающиеся ноги и придерживая, иначе она точно свалится. — Вот и все, — он поворачивает Рей к себе и прижимает к груди, и как бы она ни ненавидела его, сейчас это единственный оплот хотя бы какого-то покоя, вот почему она хватается за него неосознанно, просто прячась, прижимаясь к шершавому свитеру и всхлипывая без слез. — Все хорошо, зверушка, она мертва, — Рен гладит ее по волосам и говорит так тихо и мягко, будто успокаивая. — Все они умрут, рано или поздно. Я найду их... — его губы прижимаются к ее лбу, оставляя поцелуй, что жжется хуже солнца. — И уничтожу. — Н-н-не над-д-до... — ее голос дрожит и теряется в жарком плене кольца рук. — Конечно, надо, зверушка. Мы уничтожим их. Мы. Обещаю, в следующий раз я дам попробовать тебе. Ты сможешь, Рей, я знаю. Ты сделаешь это лучше, быстрее... Милосерднее. Ее всю трясет, и слезы катятся градом, но тварь внутри, та, что знает лишь голод и наслаждение, кивает, соглашаясь с его предложением. Потому что знает, что будет, если она откажется.