250 shades of black and white

— Рей! Рей, иди сюда немедленно! — голос Маз разносится далеко вдоль рядов, такой громкий, что все тут же оборачиваются, сперва на нее, а потом на Рей, и та съеживается, пытаясь забиться под сидение так, чтобы вообще оттуда не вылезти. Хотя... нужно наоборот, брать ноги в руки и бежать, изо всех сил, как можно дальше отсюда, только вот Маз не будет рада. Ункар не будет рад. И инспектор по делам несовершеннолетних уж тем более, так что она вздыхает и неловко выбирается на проход, задевая тяжелым, кованым носком ботинка деревянную скамеечку. Та пронзительно скрипит, заставляя всех неодобрительно щуриться на нее. Да, сегодня все ненавидят ее. Люди, тот бог, в которого Рей не верит, будто между собой сговорились. Она идет, еле переставляя ноги в тяжелых, мужских ботинках, хотя это не из-за них к ступням будто гири подвесили. Вовсе нет. — Простите ее, Отец Рен, она сегодня сама не своя. Давай скорее сюда, — машет Маз сухонькой морщинистой лапкой, подзывая, а потом подталкивает в спину, заставляя встать смирно чуть впереди нее самой. А Рей и сама шевельнуться не может, опускает глаза вниз, разглядывая связанные мертвым узлом шнурки — точно такой же, только невидимый сейчас давит на шею, так сильно, что не продохнуть. — Рей... да что с тобой такое?! — ее снова одергивают, и она видит, как сперва по проходу ползет густая тень, такая здоровенная, черная, что ее не прогнать никаким светом. Она лижет край ботинок, ложится на щиколотки, намертво сковывая их, и ползет выше, по голым икрам к подолу платья — и ощущение чужого прикосновения такое сильное, что Рей дергается, чуть не падая. Он подхватывает ее под локоть. И всем в церкви сразу видно, что это все ради поддержки, чтобы не упала, но Рей чувствует, как сжимаются пальцы, впиваясь в нежную кожу. Там будут синяки, но никто, конечно же, не подумает на него. На Отца Рена, ведь он сама доброта и милосердие. — Привет, Рей, — он заговаривает первым, и в голосе его нет ничего кроме участия. Низкий и густой, он будто патока в уши для всех остальных, включая Маз, хотя той и так много не надо, с ее старческой слепотой и глухотой. Но для Рей он всегда будет звучать по-другому. Как в ту ночь, их первую ночь. Так звучит дьявол, напяливший на себя сутану. Улыбающийся ей и поднимающий другую, свободную руку. — Открой рот, пожалуйста. Она открывает, и его пальцы, удерживающие облатку, проходятся по губам, быстро, но ни капли не случайно, а затем лезут глубже, по вторую фалангу, растягивая и заполняя собой весь рот изнутри. Никто не видит, все ждут своей очереди позади, а Маз под сотню и ей уже никакие очки не помогут, как его пальцы подаются вперед, чуть-чуть, а затем назад, двигаясь в неспешном, ленивом ритме, заставляя Рей краснеть и не дышать. Она и не дышит, не двигается, пригвожденная к мраморному полу его взглядом, растерявшим всю свою фальшивую доброту. Потому что это все — то, как он трахает ее рот своими пальцами вместо члена — только прелюдия. Перед тем, чего не избежать. — Глотай, — наконец, натешившись, он дает ей сглотнуть, и по сжавшемуся горлу лезет сплющенный безвкусный кусочек теста.. Это не все, следом «кровь», и Отец Рен, забрав с подставки кубок, подступает еще ближе — теперь его тень накрыла Рей с головой, обвила шею, лезет под колючий воротничок, по ключице и вниз, но никто этого не видит. Не замечает. — Пей, — он чуть встряхивает запястьем, когда серебро прижимается к ее рту, и зубы стучат о кубок. И по подбородку ползет алая капля, щекоча. Она остается на воротничке бурым пятном, а он цокает языком, делая вид, что это все не по его вине. Большой палец, еще влажный от ее слюны, размазывает след под уголком губы, и от этой ласки, более смелой, чем прошлые, Рей бросает в дрожь. — Спасибо, — бормочет она, отшатываясь, и в этот раз ей плевать на окрик Маз или неодобрение прихожан, потому что она даже причаститься нормально не умеет, какой позор. Она должна бежать, прямо сейчас. Но стоит только сделать шаг в сторону выхода, как ноги, и без того тяжелые из-за ботинок, ватно подламываются, приближая встречу с полом. И мраморный ангел у фонтанчика поворачивает свою кудрявую голову, улыбаясь, только вот у него во рту полно острых точно у акулы зубов.

***

Она приходит в себя от запаха — тяжелого, такого густого, что он будто кусок ваты во рту. Пахнет ладаном и миррой, и чем-то жженым. Рей вздрагивает открывая глаза — и Рен уже тут. Так близко, что ей и руку протягивать не надо, чтобы коснуться. Нагнувшись над нею, распластанной по скамье, он держит свечу так, что пламя пляшет совсем близко у выбившихся из тугих пучков прядок, вот-вот опалит. Хотя, наверное, уже, раз пахнет сожженными волосами. Капля воска быстро ползет по свече, минуя его пальцы, все в белых застывших хлопьях, и падает ей на руку, обжигая. — Привет, Рей, — он говорит так, словно знал, что она проснется. И ждал. Долго? Судя по застывшему воску на пальцах — Рей морщится от боли, понимая, что ему было еще больнее — достаточно. — Здравствуйте, Отец... — она шепчет, потому что голос пропал, спрятался где-то под ребрами рядом с обмершим сердцем. И понимает, что остальной мир, погруженный в полумрак, еще тише. Он тоже будто пропал, потерялся в пустоте — ни голосов, ни шагов, ни шума снаружи. Она шевелится, пытаясь встать — тело все еще слабое, ломкое, замлевшее после долгого сидения на неудобной скамье — и чувствует все то же головокружение. Потолок сжимается, давит сверху, и к горлу подкатывает комок. — Тише, тише, Рей, — его ладонь, большая, жаркая, опускается на ее плечо, не пуская. — Мы же не хотим, чтобы с тобой что-то случилось, так? Я обещал Маз, что позабочусь о тебе. — Маз... — Рей оглядывается, но ее тут нет. И судя по потемневшим, растерявшим весь свой свет витражам давно. Но почему... как... — Я должна идти! — она снова дергается вперед, но его пальцы находят уязвимую точку и давят так, что по плечу растекается острая, сильная боль. — Сидеть! — хлесткое слово словно пощечина, будто пара гвоздей в бедра. — Ты не пойдешь. Никуда. Тебе на самом деле некуда идти, Рей, ты никто из ниоткуда. И старой доброй Маз вовсе не интересно знать, почему я не заявил на тебя, когда ты собиралась угнать мою машину. Рей вздрагивает и закрывает глаза. Да, всем было плевать. Всем, кроме него — он же и вытащил ее тогда за волосы и потянул по земле, брыкающуюся и вопящую, а потом по мраморному полу, обжигающему спину ледяным прикосновением, в свое логово, в дом бога... — Я не буду так больше делать, — шепчет она, сглатывая. Жар кружит так близко у щеки и свет проникает даже сквозь зажмуренные веки — и она стискивает зубы, ожидая новой капли. — Я не буду, клянусь бо... — бога нет, он не вытерпел бы подобного в своем доме. Не заставил бы ее воровать еду, потому что живот сводило от голода, или лезть в чужие дома, чтобы хотя бы ночь провести в кровати, а не на полу у лежака Платта. — Я клянусь собой. — Хорошо, — ему нравится, нравится то, что она говорит, и свеча убирается прочь. Свет гаснет под сильным выдохом, погружая все в полумрак. Боже, боже, если ты существуешь, она умоляет про себя, кричит, надрываясь, прошу, пусть он уйдет. Пожалуйста, пусть Отец Рен уйдет. Пожа... — Но я все еще не убежден, — его голос звучит так близко, рядом с ухом, что кожа на шее вся в мурашках от его дыхания, — так что лучше я подожду, чтобы убедиться, что ты хорошая девочка. Ты же будешь хорошей, Рей? — он гладит ее по щеке, рисуя странные узоры. — Да! Да... — только пусть уберет свои руки, пожалуйста, пусть он уйдет... — Вот и славно, — он распрямляется, и его сутана шуршит, и Рей приоткрывает один глаз. Может, хоть теперь ей дадут убежать? Он стоит напротив, скрестив руки на груди, и белые ладони кажутся пауками на черном. Рен — Отец Рен — улыбается, и в его взгляде нет пощады. — В ту ночь я молился. Чтобы Бог дал мне знак. Любой. Подошло бы что угодно, удар молнии или горящий куст, но представь мое удивление, когда я услышал сигнализацию, а затем увидел тебя, — пальцы мягко перестукивают по рукаву сутаны, — у тебя были крылья, Рей. Не крылья, ее последняя целая рубашка, доставшаяся с «похода» в магазин, взяла и поехала по швам от ветхости, и пришлось накинуть поверх майки куски старой скатерти, чтобы согреться. Пальцы, лучше бы она обмотала их, может, не замерзли бы так, и она успела вскрыть дверцу... — Все в грязи, — его рот изгибается, показывая печаль, но такую же фальшивую, как и неподвижность — если она попытается вскочить, он догонит ее. В два счета. Можно даже не сомневаться. — Но я помогу тебе. Вернуть их белизну. Вставай. Рей встает, шатаясь — и на языке какая-то странная горечь, которой быть не должно. Это из-за нее так плохо, так вяло, так... Она, правда, пытается протиснуться мимо него, угрем, очнувшимся на раскаленной сковороде, но это невозможно. Угол скамьи задевает колено лишь раз, как мир начинает оседать. И только рука на талии — чужая рука, горячая как пламя свечи, большая и болезненно сильная — ставит все на свои места. Ее — теперь в его руках, он вскидывает ее так легко, словно она пушинка, ничего не весит, даже с этими ботинками, и несет. По проходу, размеренно поднимаясь по ступенькам к алтарю. — Не бойся, — он успокаивает ее, и его губы проходятся по макушке, — это больно, но только немного. И то, с самого начала. Ее пробирает до костей дрожь, такая сильная, что язык сейчас себе откусит, и поэтому Рей молчит. Не пытается позвать на помощь или упросить его не делать ничего. Она уже просила. В ту ночь. Когда он тащил ее по этому же проходу, цепляющуюся за каждую скамью, обламывающую ногти до крови. Так должно быть, Рей, говорил он тогда. Пойми, это знак, это... больше нас, тебя или меня. Так что прими свою судьбу. Стань белым ангелом. Его ангелом. Она всхлипывает, молча, и от слез весь воротничок мокрый. Но больше не дергается, когда Рен усаживает ее на край алтаря, развернув к себе, и смотрит. Смотрит не отрывая взгляда, такого черного, что сама темнота, окружившая их, ничто. — Я прощаю тебе все грехи, дитя, — он поднимает руку и прикасается пальцами к ее лбу, ключицам, плечам. А следом наклоняется сам, повторяя весь путь губами. Лоб, выемка у горла — и его язык лижет, оставляя влажный след — плечам достаются зубы, впившиеся в кость через ткань. Пятый — рот, и Рен медлит, сдвинув брови, словно страдает он, а затем обрушивается карой небесной. Впивается до крови, до соли, до слез, что все еще текут и текут по щекам, и их никак не остановить. Пирует, будто умирает с голоду, и она последнее, что ему удастся попробовать. И со стоном цепляется за каменный постамент, наваливаясь на Рей сверху еще одним камнем — она лишь крохотное семечко в жерновах, которому уготовано стать пылью. И ей не сбежать. — Пожалуйста... — выдыхает она жалко, слабо в его рот, мешая дыхание. — Пожалуйста, Отец Рен... Не надо... — Кайло, — его лицо словно белое пятно, искаженное, преисполненное истинным страданием, неприкрытым, таким ярким, что даже темнота не в силах поглотить его. — Можешь звать меня так. А сейчас... покажи мне свои крылья, — его ладони обхватывают ее за бока и скользят дальше, на спину, заставляя выгнуться навстречу. И пока она дрожит, быстро расстегивают пуговицы на платье, подаренном Маз специально для Причастия. — Вот так, да, — предательские лямки большеватого лифчика слишком легко сдаются под его напором, и теперь Рен гладит ее по обнаженной спине, пальцами вылепливая каждый позвонок, ведет ногтями по лопаткам. — Вот твои крылья, мой ангел, — верх платья царапает по коже, невольно сползая к поясу, и соски становятся дыбом от холода. И жесткого прикосновения сутаны. — И вот пятно. Нет там пятна, нет ничего, но он так рьяно припадает к ее правой груди, стискивая ладонью левую, перекатывая между пальцами затвердевший сосок, что Рей вскрикивает от боли. — Еще одно... — теперь его зубы терзают левую грудь, оставляя влажный след. Дыхание следует за его жадным ртом, впивающимся в кожу под ребрами, где колотится обезумевшее сердце. — Но ничего, я помогу тебе стереть его, Рей. Я сам сотру. Но он не стирает, лишь оставляет новые укусы, синяки, пятна от щипков на теле. На животе и бедрах. А затем пальцем поддевает край трусиков, оттягивая на себя. — Ангелы не носят одежду. Давай-ка мы избавимся от этого всего, — его голос звучит так глухо и мягко, что она почти не соображает, чего он хочет, пока холод не обнимает ее всю, распростертую на каменном алтаре, среди книг и пустых чаш, и искусственных роз, что оплели подножье. Рен оставляет только ботинки, чтобы они словно гири тянули ее ноги вниз, не мешая ему. Гладить ее колени, бедра, осыпая быстрыми поцелуями, выше и выше, к тугому узлу, скрутившемуся в самом низу живота. — М-м-м, такая сладкая, — его лицо зарывается между бедер, вылизывая, высасывая влагу, скопившуюся внутри, и Рей невольно стискивает ноги на его плечах, марая сутану грязью, потому что вместо боли приходит наслаждение. Тяжелое, жаркое, постыдное — оно в каждом влажном звуке, что издает его рот, в каждом стоне, в каждом щипке, вызывающем тонну мурашек. И она больше не хочет бежать, не может. А потом он отстраняется, шурша тканью, расстегивает молнию на брюках, и подтягивает ее безвольные, дрожащие бедра к себе, заставляя скрестить их на его талии. — Тут тоже пятно, Рей. Но ты и так знаешь, — его член толкается внутрь, снова и снова, заставляя ее всхлипывать от боли. — Чувствуешь? — его пальцы накрывают клитор, мягко и ритмично поглаживая, сильнее, чем она сама пробовала, и боль мешается с искрами удовольствия. — Последнее пятно... и самое ужасное. Этого не должно быть, но, наверное, она действительно грязная, испорченная насквозь, и ее бедра вздрагивают, подаваясь навстречу, а от кончиков пальцев по лодыжкам идут сладкие, долгие судороги, заставляющие ее влагалище сжиматься вокруг его члена. И он стонет следом, громко, хрипло, раздирая тишину церкви, кончая в нее. И отстраняется — член весь в крови и сперме, а во взгляде покой и умиротворение. Вот и все — она остается лежать на алтаре, опустошенная, слабая, не чувствующая себя ни чистой, ни — тем более — ангелом. Слезы снова подкатывают к глазам, но в этом всем ее вина. Богу плевать, людям плевать, даже Рену — Кайло — теперь, когда он получил то, что хотел. Рей всхлипывает, пытаясь подняться и прикрыть ладонями измазанные кровью бедра, но мир все еще кружится, будто пытаясь избавиться от нее. Вытолкнуть прочь, в темноту. — Мне надо... идти... — она шепчет, стыдливо оглядываясь в поисках трусиков, но их нигде не видно. — Я... — Ш-ш-ш-ш, — он подается вперед, к ней, и через мгновение она в кольце его рук, и губы прикасаются ко лбу, к векам, забирая с собой слезы. — Тише, все хорошо, Рей. Все хорошо. Теперь ты моя. Не надо. Не надо плакать, мой ангел. И внезапно она заливается еще больше, потому что... Потому что никто никогда не говорил этого. И ей все еще больно, когда он, приведя себя в подобие какого-то порядка, подхватывает ее под бедра, заставляя уцепиться за его сильную шею, и несет куда-то, хотя она не видит, прижавшись лицом к груди. Болит между ног, болит внутри, но больше всего сзади, меж позвонков: кожа горит огнем и чешется, словно на лопатках проклевываются первые перышки. Белые как снег.