250 shades of black and white

— Теперь ты, зверушка, — Рен отстраняется, дав ей вволю налюбоваться на опухший, измочаленный кусок мяса, что почти не напоминает человека. Но тот слегка шевелится, и из горла идут тихие, почти неразличимые хрипы. И мольба. — Убей меня, — вот о чем он просит. Не видит ее больше — Рен расстарался и вырезал ему оба глаза. Все потому что этот мужчина — хотя теперь он и не мужчина, в нем от человека совсем немного — посмел плюнуть в сторону Рей, державшейся у дальней стены. Он обозвал ее охотничьей подстилкой и лишился языка. А когда рванулся, то хотел достать не Рена, застывшего рядом, всего такого спокойного, совсем открытого, с обнаженным горлом над горловиной свитера. Ее. И был прав. Она предала все, что у нее было. Никто не стал вампиром по доброй воле, это же не дурацкая сказочка из дешевенькой книжки, не фильм, где весь такой одинокий и красивый главный герой изысканно пьет из чужой шеи и грустит по далеким временам рабства и солнечных рассветов. Это боль, это безумие, это тварь, что сидит у тебя в подкорке. Голодная, жадная, она видит мир по-другому. Она его вообще, наверное, не видит, только чует, скребет по нервам — он слабый, убей его сейчас. Выпей до дна. И все, что остается — балансировать на грани между остатками себя и этим безумием. Рен не понимает, почему ее, но движется быстрее молнии, становясь на пути и ударом хлыста сбивая вампира с ног. А затем кривится, небрежно смахивая со щеки каплю крови, что падает на пол с оглушительным шлепком, заставляя их обоих — Рей и другого вампира — вздрогнуть. Тот ближе и натягивает цепь до предела, оглушительно звеня, лишь бы только добраться до вожделенной крови, вылизать пол досуха, пусть это была всего лишь капля. А по щеке Рена уже ползет другая, из царапины, оставленной когтем, до отвращения напоминая кровавую слезу. Будто он плачет по этому монстру, что корчится на полу, жадно проскребывая ногтями камень, словно пытаясь сожрать и его, пропитанного запахом. Будто ему жаль. Не жаль. — Ну? — Рен прикрикивает, и она вздрагивает, вырванная из оцепенения. — Иди сюда, Рей, если не хочешь проблем, и прикончи его. Она отлепливает свое жалкое, такое слабое тело от стеклянной стены и делает шаг, ступая лаковой туфлей в бурую лужицу уже разлагающейся крови — то, что побывало внутри вампирьего желудка, тоже долго не живет, и пить это уже нельзя, оно отравлено гнилью и воняет смертью. И идет к каким-то чудом все еще живому и в сознании телу, свалившемуся на колени и сгорбившемуся, вздрагивающему от боли, что никак не утихнет. Он запрокидывает разбухшее от ударов, избитое, изуродованное лицо, и черные пятна, оставшиеся вместо глаз, умоляюще уставляются на нее. — Прикончи эту тварь для меня, зверушка, — Рен нависает сзади, громадный и жаркий, прижимающийся грудью к ее спине. Он устраивает подбородок на ее плече и шепчет снова. — Ну же, я знаю, ты сможешь, — его хриплый, уставший после долгих побоев голос звучит слишком ласково. Будто это не приказ, а просьба. — Пожалуйста... — изодранные в багровые ошметки губы шевелятся, повторяя за Реном. Смилуйся. Прикончи меня, вот чего просит вампир. — Вот, — Рен находит ее руку, безвольно повисшую вдоль тела, будто лишенную всех костей, и накрывает своей ладонью, сплетая пальцы. И по запястью щекочет, передвигаясь, змейка с алыми искрами глаз. Она ледяная, но живая, и Рей невольно вздрагивает, стискивая зубы — знает, на что способно ее гибкое черное тело, но не сбрасывает ее. — Она не обидит тебя, пока я рядом, зверушка, — Рен шевелится, слегка напирая, и его губы проходятся по виску, оставляя легкий поцелуй. — Она знает, что ты моя. И будешь слушаться всего, что я прикажу. Так? Кольца тесно обхватывают руку, сперва пробуя, а затем сдавливая до боли, и Рей поспешно кивает: — Да. Они связаны вместе — Рен и его хлыст. Непонятно как, но эта змея повинуется каждому его слову, так что бессмысленно пытаться обратить оружие против своего хозяина. — Не надо жалеть его, — продолжает Рен, мягко, почти сочувственно, и его ногти проходятся по тыльной стороне ладони, вызывая мурашки. Его короткие, человеческие ногти, не способные причинить вред — но он и не наказывает ее за промедление, за то, что она не в силах поднять руку с вцепившимся в нее хлыстом и ударить. Просто гладит. И гладит. И ощущение паники только нарастает, потому что Рей знает, что это все неспроста. Так и есть. — Я расскажу тебе, что он сделал, Рей, — он улыбается, хоть она этого и не видит, только чувствует. Он скалит рот в злой усмешке, но в голосе нет и капли веселья. — Мы долго гоняли его с места на место, повредили ногу, так что он не нашел ничего лучше, чем выбрать жертву послабее. Знаешь, куда он пошел? — Нет, — жалобно кривится искаженное болью пятно вместо лица. — Он направился в приют, где полно маленьких беззащитных сироток, спящих в своих теплых постельках... О нет. Нет! Тварь отступает, жалобно выскребывая в мозгу дыру побольше, понадежнее, прячется там, и наружу лезут другие воспоминания. Приют. Деревянные скрипучие кровати, дырявое одеяло, из которого она выщипывала куски ваты. Заледеневшие ноги. Вечное сосущее ощущение под ложечкой, вкус переваренного мяса, что подавали раз в неделю. — Он убил пятерых, высосал до последней капли, точно пиявка, а потом... — Рен делает паузу, выжидая, будто что-то может быть еще хуже этого. — Он обратил одну из девочек. Он заставил ее пить кровь своих же дру... Она больше не слышит его голоса, не чувствует пальцев, что ласково оглаживали ладонь, Рей свободна, и Рен больше не держит ее. Не напирает каменной стеной позади. Она сама взмахивает рукой, хлестко, резко, не привычная к хлысту, что шипит, вытягиваясь в струну и вгрызаясь в горло вампира. Болезненно, но не смертельно. Потому что он и не заслужил. Не заслужил быстрой смерти, не заслужил того, чтобы его помиловали. Если бы тот урод не нашел ее тогда, она была бы сейчас жива. Свободна. Могла бы есть такос, могла бы ходить на пробежку каждое утро, следуя за солнцем, могла бы смотреть на других не чувствуя омерзительного шепотка внутри, умоляющего о всего лишь одной капельке. Она бьет снова, и это удивительным образом придает силы. Словно она только что выжрала половину здоровяка вроде Рена. Ярость струится по венам, выжигая остатки разума. Это не тварь, нет, твари до подобного как до Луны, она не способна на сложные мыслительные процессы, она не цепляется за воспоминания. Это она сама. Человек — вернее, его тень, что всегда будет стоять за плечом или жаться к ступням, ведь от света никуда не деться. Вампир больше не стонет — она перерезала голосовые связки — булькает, давясь остатками вонючей крови, дергается, словно по нему идет ток. Это болевой шок, вот и отлично. Рей замахивается и бьет по лицу. По черным пятнам, что остались от глаз, по рассеченному рту, и челюсть вот-вот вывалится напрочь и шлепнется в кровь. Бьет, пока больше не чувствует биения сердца. Стучит лишь ее — оглушительно громко, заходясь в припадке, и Рена. Его сердце будто маятник, размеренный, спокойный, как и он сам. Выпрямившийся чуть поодаль, он смотрит так, словно это лучший из всех рассветов, прекраснейшая картина на свете, и протягивает к Рей руку. — Иди сюда, — его голос мягкий и утешающий, а она еле держится, чтобы не зареветь, потому что воспоминания все еще берут верх. Та часть ее, что била не сдерживаясь, вымещала всю ярость, всю боль на этом вампире, все еще будто крючком зацепилась за прошлое. И не может убежать. Спрятаться. Она может спрятаться в его объятиях, как это уже было, мелькает мысль, крошечная, тонущая в океане агонии, но ее хватает, чтобы Рей кивнула и взялась за его пальцы. — Спасибо, — Рен обнимает ее, позволяя спрятать лицо на его груди, и следовать за ритмом его сердца, успокаиваясь. — Спасибо, Рей, — он позволяет змейке ослабить хватку на ее трясущемся запястье и забирает ее себе. Это все равно, что сброшенный ошейник — и Рей тихо всхлипывает, зажмуриваясь еще крепче, потому что поводок на ее шее никуда не делся, но облегчение затапливает с головой. Опьяняет, спутывая мысли. — Ты все сделала правильно, поэтому... посмотри на меня, — его пальцы находят ее подбородок, ухватывая и заставляя поднять лицо. И посмотреть на него сквозь мутную завесу из слез на слипшихся ресницах. — Я хочу сделать что-нибудь для тебя, как ты сделала для меня. Что ты хочешь? Она смотрит и смотрит, пока не начинает видеть четко. И мыслить ясно. Рен не отпустит ее, можно даже не думать о подобном. Не напоит кровью досыта, хотя это второе, о чем она готова умолять даже на коленях, потому что побоится связываться с нею — хотя скорее всего он вообще ничего не боится. — Я не... — она дергает головой и чувствует, как стягивает горло ошейник. Без цепи сейчас, ведь иначе тот вампир мог бы ухватиться за нее, а Рену не хотелось бы, чтобы кто-то причинил ей вред. — Сними его. Сними! — Я сниму, — внезапно обещает он, глядя сверху вниз. Его ладонь все еще прижимается к ее челюсти, но уже совсем легко, почти неощутимо, и пальцы поглаживают щеку и уголок рта. — Совсем скоро, обещаю. Ну а пока? Рей напрягается всем телом, потому что сейчас он рассмеется над нею. Или еще хуже — ударит. — Я хочу... — она облизывает губы, высохшие без живительной крови. — Красный лак. Ее ногти были не только оружием. Но и предметом гордости. Идеально наточенные, длинные, ровные — от них остались ошметки, когда она пыталась процарапать себе ход через дюрастиловое стекло, а затем рвала цепь. Рен не смеется, не корчит гримас. Просто кивает, отстраняясь: — Хорошо. Пойдем домой, я голоден. Уверен, ты тоже. Его слова заставляют все внутренности скручиваться от нетерпения. Он покормит ее. Он даст ей свою кровь — и слюна заливает рот в ожидании сладкой соли. Рей идет по кровавой луже, растекшейся до самых границ клетки, не обращая внимания на вонь гнили или уродливую тушу, оставшуюся позади. Рен бесшумно следует за нею, нависая сверху точно гора, и снимает с крюка цепь, а Рей покорно подставляет горло.

***

В этот раз он будит ее мягким прикосновением к щеке. Рей дергается, оскаливая клыки, но он продолжает заправлять выбившиеся во время сна прядки за ухо, вообще не боясь, что она отгрызет ему пальцы. Рен одет, значит, ее не ждет пытка в виде дрочки или секса, хотя... как будто это ему помешает. — Вставай, зверушка, — ему надоедает забавляться с ее прядями, что все равно так и лезут в стороны, и он дергает за одну, заставляя Рей поднять голову. — У меня для тебя кое-что есть. Он отпускает ее несчастные волосы и забирается на кровать с ногами, устраиваясь по-турецки, а затем хлопает по покрывалу рядом с собой. Нет, только не... Рей садится, невольно горбясь, уже предчувствуя, но замечает отблеск алого рядом с его ладонью. Это лак. И это ее любимый цвет. Она медлит, боясь пошевелиться, пока Рен не наклоняет голову. Он вздыхает так, словно разочарован этим недоверием. — Похоже, ты передумала. Что ж, тогда я просто выброшу его... — Нет! — она подскакивает на ноги, чуть не передавливая себе горло цепью, пока он и в самом деле не выбросил все, что аккуратно выложено рядом с ним. Бутылочка лака, такого красного, что кажется, будто лужица крови разлилась. Салфетки. Пилка для ногтей. Рей садится на самый краешек постели, потом подползает ближе, а Рен просто смотрит. Как она аккуратно спиливает ногти, что уже начали отрастать благодаря его крови, придавая им идеальную форму. Стирает крошево салфеткой. И сам берется за лак. — Позволь мне, — для него, Рей видит это по лицу Рена, еще одна забава. Но в голосе нет ни нотки издевательства. — Я хочу сам. Это сложно даже для нее — красить на постели, держа руку на весу. А Рен вообще скорее всего делает это впервые, поэтому так и пялится на ее ногти, будто они еще один вампир, с которым ему нужно разобраться. Он красит медленно, движения скупые и размеренные, но Рей замечает, как чуть дергается уголок его рта, когда кисточка проходится в опасной близости от кожи. Рен так похож сейчас на обычного человека, что еще безумнее. Вчера он убил вампира, а сегодня красит ей ногти алым, хотя она ведь такая же пиявка. Паразит, как он ее назвал. Но все же обходится без пятен — да, это выглядит неплохо. В тысячу раз лучше, чем было до этого, и почти хорошо, если не приглядываться. Но приглядываться ведь и некому. Он отпускает ее руки и закручивает бутылочку, позволяя Рей смешно встряхивать кистями, будто она улететь собралась. А затем, когда она аккуратно трогает один из алых ногтей, убеждаясь, что все высохло, сжимает ее запястья и рывком наваливается сверху. Она будто погребена под мраморной плитой, не в силах двинуться, и сердце бьется словно бешеное, забирая себе слишком много крови и заставляя тварь внутри истошно скрестись в отчаянии, ведь до истощения недалеко. Рен смотрит на нее, не моргая, она может отличить его от статуи только по биению жилки на горле. — Ты хочешь пить, зверушка, — он не спрашивает, утверждает, и Рей боится кивнуть. Или замотать головой, потому что не знает, есть ли вообще правильный ответ на этот не_вопрос. — Тогда... — он нехотя расцепляет хватку на ее запястьях и приподнимается, зависнув сверху так, чтобы она все еще не могла сбежать, но уже хотя бы вздохнуть получилось. Ловит Рей за запястье, подтаскивая ее пальцы, сочащиеся алым цветом к своему лицу, и нажимает. — Пей. Она не ранит его, просто впивается ногтями, оставляя лунки на белой коже — след, доказывающий, что он живой. И ласково трется о горло виском прежде, чем запустить клыки в плечо. А затем слышит — и это словно музыка, вторящая биению их сердец — низкий, горловой стон, что несется изнутри его грудной клетки и отдается в ее собственных костях, заставляя задыхаться от наслаждения.