250 shades of black and white

Мертвецы не умирают, мертвецы не... умирают... Она отчаянно загребает ладонями землю, оскальзываясь, падая обратно, а все равно лезет и лезет наверх, где на высоте сидит одинокая здоровенная фигура, темнеющая на фоне рассветного неба. Мертвецы... — пальцы цепляются за пожухлую траву, выдирая клочьями, и бедра снова соскальзывают ниже, теряя с таким трудом завоеванные сантиметры. Мертвецы... да чтоб его! — Бен! — ее голос совсем осип, набирается в горле, раздувается, будто комок какой-то, а все равно наружу не лезет. Так что нихрена он ее не услышит. — Бен, пожалуйста... Не помогает даже его настоящее имя — никто не носит свое прежнее, ты умираешь, и все, пути обратно нет, не выйдет притворяться, будто вместе с чужой кровью по венам жизнь продолжается. Они все... мертвяки. Куски мяса, вечно голодные, заплутавшие в ночи. С острыми клыками, остекленевшими взглядами, в них человечности осталась всего одна капля, и ту так легко потерять. А ее маяк вон там сидит, забрался на самый верх, придурок такой, будто внизу хуже. Надо же было выпендриться, а она теперь вязнет в этой грязи, потеряла туфли, изодрала в клочья платье — и отчаяние накатывает еще больше. И не потому что это было ее любимое платье, или потому что от одной мысли о грязи выкручивает наизнанку — это проклятие навсегда внутри, выжгло внутренности, запятнало разум — а потому что не видит света. Бен, Рен — как ни назови, в нем больше нет света, он и сидит на этой сраной вершине горы не королем, а дохлым трупом. Пережидающим последние полчаса до рассвета, что прикончит его уже навсегда. Хрен ему. Уже пальцы ноют от боли, но Рей все ползет, сосредоточенно, будто за спиной через полчаса не появится гребаное утреннее солнце, будто она тут... на прогулке, или там... скалолазанием вздумала заняться. У нее нет другого варианта — она должна. И сделает это любой ценой. Он и взаправду выглядит точно мертвец — нет вуали жизни, что заставляет смертных верить в то, что они не твари, а обычные — белое заострившееся лицо, черные пятна глаз, бугристые шрамы, свежие поверх тех, что достались совсем давно, пока сердце его билось. И разодранный рот, в котором не хватает клыков. Твою мать, серьезно? Гребаный Первый Орден, гребаный Сноук! — Бен... — снова сипит Рей, опускаясь рядом. Он так злился, вечно так злился, когда она его так звала. Так ненавидел этого Бена, что с радостью подставил горло своему Верховному Лидеру и взял себе новое имя, вернувшись из-за черты смерти другим. Уродливым — она так испугалась его впервые, приняв за настоящего монстра, их идиотская кличка, Носферату, ему не шла, потому что... для нее он все равно стал красивым. Внимательным, заботливым, обезумевше-надоедливым, стоило только затаиться где-нибудь на недельку или две, он был рядом даже, когда его не просили. И ничего не требовал взамен, хотя это было... слишком уж странно. А теперь вот бросил ее. И даже не смотрит, уставившись своими остекленевше-черными глазами в небо, где в сизой мути проступают первые крошечные пятна розового. Солнце. Будто отдыхая, но черные одежды все искромсаны, и живот вспорот, поблескивая внутренностями. Ничего... Рей давит позыв рвоты, хотя чем она блевать станет, кровью? Ничего страшного. Раны уйдут, затянутся, клыки отрастут, пусть он только уберется с этого пригорка до рассвета. — Чтоб тебя, — выдыхает она, вытягиваясь рядом. Платье безнадежно испорчено, под ногтями чернота, будто она могилу себе рыла, еще немного — и сама сорвется. — Что произошло? И правда, что? Она знает лишь то, что сказало Сопротивление, и это даже не другая половина, а крупица, даже та, скорее всего, лживая. Потому что никому в ЛА не нравится Сноук и его методы, и его сраная подпольная империя. Он молчит. Молчит, пока Рей не садится рядом, замахиваясь что есть силы и залепливая хуком по правой стороне его изуродованной челюсти. Это больно — не ему, он весь переполнен Могуществом, оно единственное позволяет ему сидеть вот тут в более-менее собранном состоянии — так что ее костяшки хрустят, а Бену хоть бы хны. — Сраный ты ублюдок, да поговори же со мной! — она ничего не умеет, кроме этого, запретного, да и вообще не факт, что сработает, он старше ее, куда старше, а то, что Рей делает, подползая поближе, обхватывая его лицо ладонями и заставляя их взгляды сцепиться — его такой пустой против ее отчаяния, за такое никто спасибо не скажет. Это же все равно что на цепь посадить, к себе приковать — хоть не на всю вечную жизнь — и Рен бы за такое ей горло живьем вырвал, но черта с два она позволит ему тут сдохнуть. — Эй... эй... смотри на меня, — это тонкая игла, нежная, аккуратная, и Рей давно уже знает, как пользоваться ею без боли. — Посмотри на меня, пожалуйста... Ну пожалуйста, Бен... И он наконец вздрагивает, чуть шевелясь — изуродованная громадина — поднимая глаза. — Пойдем отсюда, пойдем, — оно должно работать, всегда работало, потому что теперь он "любит" ее, может, за это потом еще и прибьет, но потом. — Пожалуйста, Бен. Пойдем, рассвет близко. Он там, за облаками, растерявшими свою густую синь, выцветшими, вымазанными в розовом молоке. Солнце там. Смерть — последняя, окончательная. Рен качает головой, все такой же влюбленный и все равно безвольный. И это плохо-плохо-плохо-адски плохо! Потому что ни один приказ не пробьется в его гребаную мертвую башку сейчас, когда он сам решил умереть. — Он сказал... — его голос шепелявит, и изуродованные губы кривятся, будто пытаясь улыбнуться, хотя выглядит жутко. — Что прикончит тебя, если я еще хоть раз рыпнусь. Что? Но... как Сноук вообще узнал?! Кто донес? Это же даже не шутка, что в одной комнате вы никогда не найдете Носферату и Тореадора, потому что один уже под вуалью Затемнения, а второй блюет кровью, отбежав на добрую сотню шагов подальше от вони канализации. И, хоть от Рена... Бена никогда не воняло, да и жил он наверху, как обычный смертный, предпочитая везде таскать мотоциклетный шлем, они все равно виделись достаточно редко. И всегда старательно заметая следы. Ну и что тут теперь скажешь? Прикончит? Рей кривится, отводя заскорузлые волосы, тоже все в грязи, от лица. — Бен? — на него не подействует Восторг, уже не подействовал, или пинки, угрозы, ей ни в жизнь не столкнуть эту здоровенную тушу с пригорка, как бы она тут ни старалась. Но кое-что все же есть. Равноценное. — Меня не Сноук прикончит и не его ублюдки Рены, — она пододвигается ближе, устраивая голову на его плече и переплетая их пальцы. Его искуроченный живот все еще поблескивает виднеющимися сквозь порезы внутренностями, но Рей кое-как переводит взгляд на наливающееся розовым небо. Оно такое... яркое, красивое и вместе с тем будто выжигает глаза этим светом. — А ты. Он вздрагивает, на каком-то автомате со всей силы стискивая ее злосчастные пальцы, и они снова хрустят, но черт с ними. — Потому что я останусь сидеть вот тут рядом, — в ней так много от человека, осталось, не вымаралось, что сейчас подбородок почему-то дрожит, будто она еще и порыдать собралась. Ага, кровавыми слезами, отдавая те остатки энергии, что заставляют ее двигаться, думать и угрожать этому вот придурку, что все еще ее маяк, пусть и потухший. — Посмотрю на солнышко с тобой в последний раз. Вместе, понимаешь, Бен? Моя смерть будет на твоей совести. Он вздрагивает еще раз, и взгляд такой... растерянный. Будто он реально не ожидал, что она вот возьмет и отдаст свою жизнь за него. Как он за нее собрался. — Нет. Не надо, — его губы шевелятся, изуродованные судорогой, а голос мучительно трескается. — Ты не можешь. — Могу, — а почему бы и нет. Мертвецы не умирают. И плевать на Сноука, Орден, Ренов, их двое, а это уже куда больше, чем ничего. — Я все могу. Как и ты. Она никогда не... чувствовала Могущества, одно дело, когда Рен ломал чужие руки, ноги, хребты и это все просто сдавив в ладони, но другое, когда он вскидывает ее на руки, будто невесомое перышко и сигает вниз — единым, сильным движением, от которого под подошвами сапог слегка проминается потрескавшийся асфальт. И тащит куда-то прочь, ныряя между опор моста, в темноту — Рей прижимается щекой к его груди, а ладонью кое-как ведет по животу, уже начавшему затягиваться ровной свежей кожей, потому что он просто не мог не использовать последнюю оставшуюся в его теле кровь на это сраное показушничество. В этом весь Бен. — Я убью тебя... — они вваливаются куда-то, под крышу, прочь от рассвета, и одной рукой он сминает здоровенное железное кольцо, что должно запирать внутренние помещения дамбы, и теперь сюда уж точно никто не войдет. Днем. — За Восторг. — Хорошо, — она вздыхает с облегчением. Ну... не убьет, но будет очень и очень долго беситься. И избегать, наверное, доказывая, что в нем нет никаких чувств по отношению к ней. Плевать. Главное, что живой. Под ледяной белой кожей, под мышцами, под ребрами не бьется сердце. Он же вампир, мертвяк, но... Мертвецы не умирают.