250 shades of black and white

Она всегда была такой. Упертой. Дурой. Так сказали те, что нашли ее ночью, в мусорном баке, наспех забросанную вонючим мусором, не живую, но и не мертвую. Они испугались и почему-то хотели вытащить ее оттуда, пока Рей харкала кровью, чувствуя, как все тело будто наизнанку выворачивает от адской боли, хотя лучше бы бежали прочь. Потому что она почти не видела ничего, не чувствовала вони, а в голове уже появился голос. Голодный, обезумевший, требовавший, чтобы она набросилась на своих спасителей. Она попыталась прогнать его, потом их, а они обозвали ее дурой в ответ. Упертой дурой, которая не может принять чужую помощь, пусть рука, протянувшаяся за нею, была и грязнее помойки. Она приняла тогда — еле удержавшись от последней капли, хотя больше этих двоих бомжей так и не встретила. Может, они ушли из района после встречи с монстром, нашли себе другую мусорку, без трупов. Хотя, скорее всего, просто умерли. Из-за нее. Иногда не нужно забирать последнюю каплю, остальное довершит мороз. Так ее обозвал Ункар, когда она приперлась в его бар на окраине. Одна, хотя туда чужаки из других ковенов прикатывали дюжинами, надеясь забрать это место себе. И без оружия — у Рей были только алые когти, высоченные шпильки, стянутые на уличной распродаже, и дурацкое платье, подол которого она укорачивала зубами и когтями, чтобы не падать при каждом шаге. Сперва, конечно, припугнул, как следует — никогда не недооценивайте своего противника, каким бы неповоротливым жирдяем он вам ни казался. Повезло еще, что отскочила. Правда, каблук сломала, так что всю ту ночь пришлось проходить босиком. Потом велел убираться вон и своих прячущихся дружков забрать, дуре такой. А когда Рей не ушла — не было у нее никаких дружков, не было же ковена — он рассмеялся и посоветовал найти себе хоть какой-нибудь. Где о ней будут заботиться, хоть кому-нибудь будет капля дела, кто она и какая на самом деле. Кем была до того, как ее обра... — Я вернулся, — сгорбившийся, тяжело шаркая, будто ему несладко за день пришлось, Рен идет сразу к ней, как будто ему дела нет до незапертой двери, что осталась за спиной. Дверь и правда никуда не денется, как и Рей, так что волноваться ему нечего — хотя, заметив полный до самых краев стакан с уже свернувшейся побуревшей кровью, он злится. Как будто совсем не ожидал подобного. Надеялся, наверное, что уже сегодня она выпьет? Ну удачи ему с этим, и Рей растягивает высохшие губы, все в корках, в подобии улыбки. Она не упертая, она просто дура. — Ты не пила. Она качает головой. Нет. К этому гребаному стакану даже и не притрагивалась, в сторону его не глядела, пряталась под одеялом от сладко-соленого запаха, насыщенного, одурительно пряного. Теперь проще — несмотря на то, что она, наверное, действительно умирает. Просто... Рен, сам того не подозревая, помог ей. Не выжить, но хотя бы сдохнуть красиво. С достоинством. Человеком, а не тварью. Рен нависает над постелью здоровенной тенью, о да, ему сегодня действительно досталось, и лицо все в синюшно-алых пятнах от чужих кулаков. Мучительно кривится, вздергивая верхнюю губу, будто собирается зарычать на нее, свои человеческие зубы оскалить, будто это заставит ее бояться. А затем, дернувшись в сторону, пусть и не так молниеносно быстро, как обычно, запускает стаканом в стену. Слышен шорох сминаемого картона, и в ноздри толкается удушливая пелена гниения — эту кровь, оставшуюся уродливым пятном на стенной панели, уже с час как нельзя пить. Но у Рей было как минимум четыре, когда она могла, и от этого почему-то самую каплю легче. Он сцеживает эту драгоценную кровь из своих вен, каждый сраный день, оставляя в старбаксовском стаканчике возле постели. И это вообще-то выглядит как идеальный план — заставить его расставаться с нею по своей воле, ослабевая самому, только вот... Рей этого не хотела. Не хочет и сейчас, когда он пялится на нее — лицо искажено безумной гримасой бессильной ярости, а глаза полыхают темным огнем — только слепой примет его за ту неподвижную статую, которой Рен так хорошо прикидывается в остальное время. Он живой. Наверное, даже больше, чем надо. — Думаешь, что выиграла? — он наклоняется ближе, накрывая ее своей темнотой, и Рей может вдоволь налюбоваться кровоподтеком на скуле. Вторым под глазом. Цепочкой пятен по подбородку, лопнувшей кожей над левой бровью. Бил не один, такое ощущение, что навалились разом. Сколько, пятеро? Не вампиры, иначе были бы еще и глубокие царапины от когтей. — Нихера, зверушка. Тебе меня не обдурить. Ты будешь пить, как все твои сородичи, — он тянет к ней руку, сбитые костяшки и опухшее запястье под подкатанным к кисти рукавом, и ухватывает Рей за подбородок, заставляя глядеть на него. Довольно мягко для его обычной хватки, да и пальцы слегка дрожат, будто их свело от боли. — Будешь, когда придет время дохнуть, присосешься пиявкой, и так, пока я не свалюсь, да-да. Уже десятки раз это все видел, так что знаю. Но я-то не сдохну, не надейся. Во мне много крови, хватит на нас обоих. Он не шутит, когда говорит это. Он действительно собирается кормить ее собой до победного. А ей нечем крыть. На такое нечего ответить, не огрызнуться, не оскалиться, не заорать со всей силы, чтобы прикончил уже, сломав шею. По его взгляду яснее ясного, что он хочет ее живой. Рен наклоняется еще — так близко, что на мгновение Рей кажется, что он хочет поцеловать ее, и это безумнее всего — но его другая рука отбрасывает покрывало и ныряет под ее бедра, обхватывая и поднимая в воздух. — От тебя несет, — он морщится, прижимая ее к груди, будто ему и по бокам прилично надавали. — Это от тебя, — Рей слабая, куда слабее, чем вчера или позавчера, или даже сегодня четыре гребаных часа назад, когда ее ждала свежая кровь в стаканчике из Старбакса, но дерзит все еще может. Раз уж прикрыться никак, когда ее так стиснуло, то хоть словом уколет, и то радость. — Ты воняешь. Удивительно, но Рен даже и не думает размыкать кольцо рук и бросать ее на пол, да или хотя бы встряхивать за подобную наглость. А просто зажевывает щеку изнутри и морщит нос. — Искусство убивать тварей никогда не дается легко, Рей, — о, теперь еще и по имени зовет. Он добирается до двери в ванную комнату и, кое-как придерживая Рей одной рукой, укладывает другую ладонь на сенсорную панель. — Но я не против намылить тебе волосы. Или потереть спинку. Дерьмо! Лучше бы молчала. Ее то и раздевать не надо — Рен спускает ее на пол, с раздраженным цоканьем помогает ступить под струи горячей воды и секунд через пятнадцать, не меньше, когда понимает, что Рей не отвернется, принимается стаскивать с себя свитер. Удивительно, что он вообще еще может сам стоять. Потому что ему — это вероятно процентов на восемьдесят — сломали парочку ребер. Или все. Да, возможно все, и Рей еле держится, чтобы не спросить, может, ему нужна помощь. Ему-то, Рену, монстру, что убивает других монстров. О да, надо еще свои услуги предложить. Вместо этого она отступает назад, прижимаясь лопатками к нагретому паром стеклу, и подставляет лицо струям воды. Ловит губами капли воды — бесполезная для ее тела жидкость, хотя делать это почти приятно. Как когда она была живой. И чувствовала вкус всего. Горячий поток, льющийся по телу, отупляет остатки разума — это все равно что обычная дневная кома, только ночью, ничего необычного, она просто устала и хочет... Рен подхватывает Рей, уже оседающую ему под ноги, и подтягивает к себе, вжимая в стену душевой. — Когда-то давным-давно у меня была зверушка, — его голос — единственное, что еще держит ее здесь. И прикосновения пальцев к волосам. — Очень давно, я даже не помню, как я ее назвал, — что-то щелкает, Рен коротко шипит сквозь зубы, будто ему снова больно, хотя это немудрено, он весь сплошной ушиб, а затем принимается массировать ей голову. Пахнет сладко — шампунем, особенно, когда его ладони ненароком проходятся по ее лицу, оставляя еле заметный след пены, тут же смываемый струями воды. — Отец говорил, что ничего не выйдет, потому что нельзя взять волчонка и приручить его. Она дикая, понимаешь, он говорил мне это так много, что я почти поверил в это. А эта мелкая засранка только и делала, что грызла мою обувь, рвала одежду и кусала меня. О, она обожала меня кусать, однажды чуть не отгрызла мне пальцы на правой руке, — он хмыкает, и в его голосе слышатся странно довольные нотки. — Но я знал, что смогу приручить ее. Потихоньку, даже ценой одного-двух пальцев. Знаешь, что главное, Рей? — Рен останавливается и просто стоит, так и не отняв ладоней от ее волос. И сладкие-сладкие капли все еще стекают по ее лицу, остаются на губах, на языке странным привкусом — апельсины, горечь пены и соль. Пряная соль. А она никак не может напиться, глотает снова и снова, сперва вяло, больше на автомате, а потом жадно, боясь подавиться. — Главное, заставить их понять, что теперь свобода будет там, где я. Все будет там, где я. И ты можешь кусаться, сколько влезет, пытаться напасть на меня, но я единственная свобода, что у тебя есть. Там, снаружи тебя больше никто не ждет, ты никому не нужна, кроме меня, Рей. Но я... Я тут. Я с тобой. Она открывает глаза — это легче теперь, куда легче, как и стоять, и дышать, и смотреть на Рена, улыбающегося ей. Черные волосы змейками облепили лицо, слегка скрыв багрово-синие синяки, и он выглядит немного... смешно? Уязвимо — улыбаясь ей будто безумец. Почему будто? Рей сглатывает снова и задирает голову вверх, где запутались в волосах его пальцы. Резать он умеет правильно, и кровь алыми влажными ленточками тянется по белой коже, от запястий к ее лбу, а оттуда уже, смешавшись с пеной, ко рту. Сладкая, пенно-горькая с нотками апельсинов, соленая четвертая положительная. — Ты... — самое время отталкивать его прочь, потому что Рен попросту обхитрил ее, бить, кулаками или когтями, хотя он и без этого истекает кровью, но она не может. — Ты убил ее? — и почему это так важно, а? Его кровь будто живой огонь проходится по горлу вниз, наполняя силой, пробуждая голод, который Рей так старательно давила в себе, прятала, надеясь, что он не вернется. — Ты убил свою зверушку? — Нет, — Рен придвигается ближе, опуская затекшие руки, и теперь взрезанные запястья маячат у нее перед глазами. — Она погибла защищая меня от тварей. Единственная, кто не сбежал тогда, когда в наш район пришла целая стая ублюдков-кровососов, — влажная кожа, сладко-соленая, прижимается к ее рту. Порез такой глубокий, когда Рей пробует его языком, хотя вряд ли что-то в этом мире способно прикончить Рена. Что там вскрытые вены. И все же у нее хватает сил отвернуться. Промямлить снова, правда, на этот раз совсем жалкое: — Я не такая. Не тварь, она не монстр и не будет им по своей воле, ну почему же он не... — Мне плевать, что ты. Главное, будь на моей стороне, — он снова предлагает ей запястье, другое, вспоротое криво. — Будь со мной, Рей, и я дам тебе свободу. Прямо сейчас. Сейчас? Рей ловит его взгляд, но там нет ни капли фальши. Темные расплывшиеся радужки в обрамлении влажных, слипшихся ресниц — словно бездна, в которую она сейчас рухнет, если не удержится. — Выпусти меня, — неужели сработает? Рен кривится, отстраняясь назад, окутанный в пелену пара словно в плащ, и, обхватив себя за запястья, локтем толкает стеклянную дверь. Это смешно, это безумие — он идет впереди, оставляя за собой мокрые отпечатки ног на полу, и дурманную пелену сладкой соли в воздухе, а затем под его окровавленными пальцами дюрастиловые окна расходятся, впуская в спальню холодный ночной воздух. Тьма снаружи цвета черного бархата, мягкая, нежная, пересыпанная совсем крошечными искрами звезд, и Рей несмело протягивает руку, пытаясь схватить ее пальцами. — Только ненадолго, — Рен облокачивается на косяк. Он даже белее, чем обычно — неудивительно, учитывая, сколько крови он уже потерял. — Далеко не заходи, зверушка. Она отмахивается от этой клички — уже не такой унизительной, хотя все еще бесящей — и делает быстрый шаг вперед. Босая ступня касается травы — мягкой, прохладной — Рей идет и идет, и по бокам вспыхивают яркие пятна фонарей, следящих за каждым ее шагом. Порывы холодного ветра толкают в спину, проходясь по голой коже ледяными иголочками, ерошат мокрые волосы. А затем останавливается — на полпути к стеклянной стене, окружившей внутренний дворик Рена, на полпути к нему, привалившемуся почти без сил к окну — но здесь и сейчас всего этого нет. Они там — а здесь Рей позволяет себе, девочке, нашедшей того, кто будет заботиться о ней, твари, нашедшей того, кто станет кормить ее, просто кружиться, раскрыв руки, обнаженной и наконец свободной.