Parasites 7 (Рей/Кайло Рен)
22 июня 2020 г., 20:09
Кровь — это сама жизнь. Теплая, соленая, на языке, по горлу или в венах. Она течет и заставляет сердце биться, живое оно или мертвое. Позволяет сгибать пальцы в кулаки, переставлять ноги на бегу, охотиться, танцевать. Нападать, убивать или... любить.
Крови Рена достаточно для всего этого — он больше не держит ее на голодном пайке, и волосы, радужки возвращаются свой цвет, кожа уже не такая серая и тусклая. Еще немного — и Рей, наверное, вообще засветится.
Это было бы... не так уж и неожиданно, если что. Люди, конечно, так не могут. Пусть хоть упьются чужой кровью, пока не лопнут, или загонят в вены иголками, на них она не подействует. Так, как на нее.
Рей расправляет плечи, похрустывая шейными позвонками, и делает вдох. А затем рвется вперед.
Со стороны это, наверное, выглядит впечатляюще.
Кровь внутри — четвертая положительная — огнем растекается по венам, гудит, будто поет, позволяя двигаться намного быстрее, чем обычный человек.
И бежать есть куда, никакой тесной клетки — она несется рывками, чувствуя, что еще немного — и ноги вообще оторвутся от земли, заскользят по воздуху.
Мимо мелькают стеклянные витрины, разноцветные манекены, выстроившиеся в самых нелепых позах, что тоже слегка мешает — из всего этого пластикового месива не так то и просто вычленить кое-что чуть более живое, но Рей не сдается.
Охота на полный желудок совсем не такая, как раньше, и зверь внутри, древняя рептилия, больше не шипит, не сражается за контроль над телом, но помогает.
Ну же, где же он... Где же он спрятался, маленький жалкий человечек, не способный выстоять против острых клыков и когтей, слабый, вкусный и такой...
Что-то мелькает справа, темное, ускользающее за поворотом здания, тянущегося вверх серой глыбой, и Рей замедляется, кувырком проезжаясь по асфальтовому покрытию. Ауч! Больно, но... заживет.
Она вскидывается, полностью отдаваясь инстинкту, и ее тело само расправляется, будто марионетка на нитках. И летит следом — да, это был человек.
Надо же, какой глупый, безрассудный, он даже не попытался спрятаться, а ведь это выиграло бы ему несколько минут перед смертью, хотя бегает он довольно быстро, да.
Рей ускоряется, оскаливаясь, и клыки ноют от желания вонзиться в теплую плоть, заносит руку с алыми когтями для удара, и...
Ее отбрасывает назад.
— Ауч! — удар такой сильный, что она проезжает на спине несколько метров, и милой светлой майке, которая Рей так нравилась, точно капец. Вот черт.
Фигура, застывшая в тупике со здоровенной дурой в руке, вообще не выглядит зажатой в угол. Или испуганной до смерти. Рен никогда не боится, даже играя со смертью.
— Если бы я стрелял настоящими пулями, ты была бы уже мертва, — недовольно рокочет он, отбрасывая винтовку на мусорные пакеты. — Хочешь умереть, зверушка?
Рей дергается, шипя, заставляя себя подняться на ноги. Живот болит, причем довольно сильно, словно туда со всей дури саданули железным кулаком, но ребра вроде целы. И синяка не будет, хоть за это спасибо. Но больно. Гребаный Рен, такое ощущение, что ему плевать, что с ней будет.
Ну ладно, не плевать. Но она все равно встряхивает ладонями, готовясь к новой схватке, собираясь как минимум расцарапать его ненавистную рожу.
Хлыст все равно все еще быстрее, несмотря на скорость или силу, он держит крепко, стиснув шуршащие, словно ожившие кольца поперек ее туловища, над локтями, чтобы вырваться не удалось.
Рен недовольно цыкает и дергает на себя, сбивая Рей с ног. И снова протаскивает по асфальту, только в этот раз носом. Ауч-ауч-ауч! Ладно, это не так больно, как унизительно.
— Ты не справилась. Начнем заново, — он взмахивает хлыстом, и кольца ослабляют мертвую хватку, с шипением убираясь прочь.
И, как будто мало ей было унижений, Рен еще наклоняется к ней, протягивая руку, когда видит, что она не шевелится, не встает, хотя уже вроде бы может.
Еще чуть-чуть... ближе, ближе, еще...
Рей щелкает зубами в сантиметрах трех от его запястья. Опять мимо.
Да черт подери, что сегодня с нею такое вообще?! Сраная охота!
— За такое я с тебя шкуру спущу, — Рен хмурится, и взгляд его ничего хорошего не обещает. Он вздыхает, да так расстроенно, словно она его разочаровала до глубины души, и выпрямляется. — Ты должна понять, что на моем месте может оказаться тот, кто не станет с тобой церемониться, понимаешь?
Ну, конечно, она понимает. Вампиры так и делают — не церемонятся. А охотники на вампиров тем более.
Один только Рен вот...
— Ты все еще голодна? — он следит за тем, как она, скривившись, поднимается на ноги, и принимается отряхивать пыль со спортивных леггинсов. Да уж, майке уже точно ничего не поможет. Покойся с миром и все такое, вот же... черт.
— Нет, — огрызается Рей и отступает в сторону, выпутываясь из майки, комкая ее и запуская в сторону тех же мусорных пакетов, и по оголенной спине, затянутой в тонкую ткань бандажа, проходится холод.
Ничего, к вечеру группа зачистки все равно уничтожит, ну или оставит тут, на полигоне — а что, лохмотья отлично впишутся в интерьер помойки.
— Но ты лажаешь.
— Я ЗНА-А-АЮ! — рычит она сквозь зубы. — Мне охренеть как за это стыдно! Что я не смогла разодрать тебя на куски или как минимум вырвать что-нибудь очень ценное, член, например!
Рен вздергивает бровь и пялится на нее, не моргая. И даже хлыст на запястье затих. Ой-ей. Твою мать.
— Иди сюда, зверушка, — его взгляд острее ножа и тяжелее каменной глыбы. — Сейчас же.
Вот оно, самое время бежать. Не к нему, а прочь, в обратную сторону, засесть где-нибудь в укромном уголке здоровенного лабиринта из пустых домов, прикинуться еще одним манекеном и до следующей ночи не высовывать носа. Может, простит дерзость, или... нет, скорее всего, не простит.
Рей тянется к нему, старательно переставляя непослушные ноги и затыкая тварюгу, беснующуюся в голове.
Так близко к нему лучше не подходить, и она невольно зажмуривается, когда Рен поднимает руку, ту, что с хлыстом на запястье, наверняка собираясь ударить ее по щеке.
Пальцы стальной хваткой стискивают подбородок, заставляя поднять лицо вверх, к нему.
— Ну что ж, Рей, — когда он говорит так сдержанно, почти ласково, называя по имени, ей еще страшнее. Нужно было молчать, потому что сейчас он прибьет ее на месте. — С этого момента больше никаких прогулок. Ты наказана.
Что? Это даже хуже, чем если бы он выбил ей клыки или поставил на колени и заставил отсосать ему, ублажив тот самый член, который она грозилась вырвать, или даже лишил крови.
Без ночных прогулок она ведь...
Рей поджимает губы, чтобы только не дрожали, и смотрит на него:
— Мне...
— Еще раз.
— Мне очень стыдно, Рен. Прости...
— Нет, не это. Начнем заново. Закрой рот и возвращайся в начало, даю тебе полторы минуты.
Вот теперь ей нихрена не стыдно. И хочется как следует вмазать ему. Взять и боднуть в переносицу, ткнуть алым когтем в глаз, или...
Ярость не поможет. Она должна заслуживать каждую минуту, что ей позволено проводить вне клетки. Чем-то хорошим, а не угрозами оторвать член.
Твою мать, вот же облажалась.
— Хорошо, — Рей, сгорбившись, отступает, и его пальцы разжимаются. Она разворачивается и бежит, что есть силы, на ходу врезаясь во что-то здоровенное, наверное стену, так, что кости хрустят и из глаз искры сыплются, но боли почти не чувствует. В другом месте болит сильнее. Намного сильнее.
***
— Ты разочаровала меня сегодня, — внезапно раздается его голос, и Рей испуганно вздрагивает. Он должен был спать, он был уже в постели, и сердце стучало так ровно и тихо, вот она и подлезла аккуратно ему под руку, прижавшись к обнаженному твердому боку. А он не спит. — Прости, — вот и все, что она может промямлить и — раз уж Рен не спит — кончиками пальцев выводит узоры на его животе, скользя по коже до самой границы покрывала, накрывшего его бедра и выпуклость в паху. — Я не разрешу тебе за порог ступить, пока ты не сможешь защитить себя. Что? Рей нахмуривается, растеряв все извинения, которые возможно могли бы хоть немного смягчить наказание. То есть все не из-за ее языка? А потому что она драться не умеет?! — Это просто... внутренний дворик. Никто не будет нападать на меня там. — Хакс хочет тебя. Сноук хочет тебя, — его ладонь опускается на макушку, принимаясь медленно перебирать пряди, будто играясь с ними, и по скальпу разбегаются мурашки удовольствия. — Даже я хочу тебя, — Рен хмыкает, и его грудь слегка вздрагивает под ее щекой. — Больше всех, кстати, вот почему ты еще жива. Здесь. Но я не хочу рисковать либо собой, либо твоей безмозглой головой, зверушка, поэтому... Твою мать! Она все же не выдерживает, выпутывается из-под его тяжелой руки и поворачивается к Рену, улегшемуся на подушках и уставившемуся на нее из-под густых ресниц. Он это на полном серьезе. — Я... — Рей захлебывается вздохами, — я хочу... наружу. Очень, — ну вот, голос дрожит, выдавая, насколько же она жалкая, что сейчас зарыдает, наверное. — Вижу. — Я научусь, — она шмыгает носом на всякий случай и морщится, растирая сухие щеки. — Клянусь, я надеру твою зад... — так, больше ни слова о задницах и откушенных членах, не стоит дразнить того, кто держит твою голову в своих челюстях. — Я тебя на лопатки уложу! Широченная грудная клетка, вся в шрамах, мраморно-белая, но теплая, мелко трясется под ее ладонью, и Рей недоуменно переводит взгляд на Рена. Он смеется, низким, грудным смехом, и облизывает ярко-красные, истерзанные до крови губы: — Я уже на лопатках, зверушка. Вот же...***
Она закрывает глаза и успокаивает обезумевшее сердце. Тише, тише... Скоро, совсем скоро она выйдет наружу, в свой любимый дворик, и будет сидеть там ночь напролет. И плевать, если Рену чего-то от нее понадобится. Она превратится в траву, в сорняк и пальцами вопьется в сырую прохладную землю, так что никто ее не оторвет. Сначала нужно просто победить его. Рей облизывает губы, еще мокрые и соленые от его крови, смакуя каждую пьянящую каплю, сладость и железная соль, и срывается с места, а за спиной будто крылья раскрываются, поднимая ее над опустевшим городом манекенов. Не только кровь гонит ее вперед, заставляет нестись словно ветер, танцевать, ускользая от ударов шипящего словно змея хлыста или импровизированных кольев, от Рена, с остервенением пытающегося сбить ее с ног, заломать и ранить, а, может, и убить, потому что сражается он в полную силу, не щадя ее. Свобода, ожидание ее бурлит в крови. Свобода — вот, что самое главное. И сегодня она ее получит.
