250 shades of black and white

Идет дождь. Нет, не так. Сперва темнеет небо, мир теряет цвета, остается лишь тускло-серый, смазанными пятнами на стенах, на земле. Небо мутнеет, превратившись в лужу грязи, испещренную светлыми и темными полосами. Мир слегка замедляется, время будто начинает сбоить, застревает в часах, в двигателях проезжающих мимо машин, в твоих собственных ногах, превратившихся в желе. В воздухе пахнет сыростью, лица людей, спешащих прочь, делаются такими тревожными, словно их не просто намочит, а, как минимум, убьет. А затем на лоб падает капля. Холодная, крупная, она несется по лицу, оставляя за собой влажный след. Следом придет вторая, третья, сотни других, но, когда дождь наберет силу, уже вряд ли можно будет понять, какие они, чем пахнут, в чем их различие. Всегда есть первая капля. Она и есть дождь.

***

Дом не сильно-то и изменился за все это время. Нет, другой заметит, по фотографиям, вырезкам в газетах. Сперва зеленая краска, потом перешли на желтую. А еще позже темно-серую, чтобы придать дереву видимость современности. Менялись и окна, стеклопакеты поставил еще отец вроде. Но, когда смотришь на него вот так, когда есть возможность видеть его через время, не очень-то он и меняется. Шелуха сверху — да, но суть неизменна. Она в половицах, в древней винтовой лестнице, в стенах, в изгибе ската крыши, из-за которого его комната казалась Кайло неправильной. Он хотел себе другую, нормальную, с прямым потолком, но... потом как-то сжился. И даже после, когда была возможность занять дом самому, почему-то выбирал именно эту, на самом верху, скомканную и изломанную в пространстве. Может, именно поэтому? Нет, на самом деле, все было не поэтому. Комната не определяла его. Или Бена Соло. Все началось с исчезновения Джейны. Она была, а потом раз — и их ладони разомкнулись. Какая-то минута, одна единственная, но ее больше не было рядом, только темные стволы деревьев, поднимавшиеся вверх. И можно было орать хоть до посинения или светить в темноту, там Бен ее не нашел. Как и остальных, Финна, По, Рей — все они уже были далеко от оврага, он больше не слышал топота их ног или приглушенных криков, зовущих его за собой, он остался там один. — Джейна? Джей! — куда могла деться четырехлетка, да еще такая неловкая, она ведь даже дома о каждый стул спотыкалась, нахрена он вообще потащил ее с собой, надо было оставить дома одну. — Джейна-а-а! — стало только хуже. Страшнее. Потому что его крик, до ужаса напуганный, потонул во тьме. И никто не отозвался на него. Никто. Даже веточка не хрустнула. Но то, что там что-то пряталось, за деревьями, это ощущение уселось ему на загривок, поползло по позвонкам острыми невидимыми иголками — оно там было. Правда, было, смотрело, ждало — чего-то, может, удобного момента — вот почему он побежал. Но не в сторону брошенных у дороги великов, не к Рей и По и Финну, к свету, к остановке, где мир был нормальным, где наверняка могла быть сейчас и Джейна, ведь ее вполне могла бы подхватить Рей или Дэмерон, да, они все были там сейчас... А он рванул туда, куда мог. Где мог укрыться от того жуткого взгляда, прочь, в темноту, глухую, непроглядную. В пещеру в овраге. Они никогда не заходили далеко, и не зря, ему еще повезло, что не выронил телефон по дороге, потому что падал он раза три, а потом поднимался и несся еще глубже, потому что спиной чувствовал, как оно следит за ним. Вот и все. Он вернулся, наверное, прошло часов шесть, пока он блуждал по бесконечным закоулкам пещеры, полз, обдирая джинсы на коленях, и каменистые стенки, потолок все сжимались над ним, отбирая последний воздух в горле. Было темно, холодно, но ощущение следящего взгляда ушло. Тьма ушла, схлынула, оставив Бена Соло одного, лежать у входа в пещеру, трясущегося, замерзшего, все еще насмерть перепуганного. Он и в самом деле мог сдохнуть там, ага. Не найти выход из бесконечного лабиринта тоннелей. Смертельно повезло. Джейна. Нужно было вернуться к родителям и — если ее нет с Рей и остальными — звать на помощь. Но в пещере ее не было. В этом Бен мог поклясться на Библии, хотя никогда не верил в бога или что-то такое.. Он добрался домой за час — кто-то видимо еще и велик его отогнал, или же он сам его оставил на обочине дальше по шоссе, в темноте было сложно искать, тем более, что телефон разрядился, и батарейки не хватило даже на один звонок. Плелся вдоль дороги, сбиваясь на бег, а потом сипя и заходясь долгим кашлем, и она казалась бесконечной. Казалось, будто это все какой-то жуткий кошмар, из которого ему никак не удавалось вынырнуть. Не помог и дождь. Мокрые волосы лезли в лицо, а волглая одежда холодила кожу. Дом стоял там. Так что никакой это был не кошмар. В темноте он казался серым, и ни в одном окне не горел свет, что было странно, но Бен потрусил к черному входу, шмыгая носом. Пусть бы она оказалась уже дома, пусть бы все обошлось, пусть бы...

***

Он знал Рей с... да черт подери, наверное, всегда. Это было даже забавно — Бен и Рей. Она носилась за ним хвостом в младших классах, она была хуже липучки, такая... тощая, мелкая, нос в веснушках и тяжелый подбородок, который Рей выпячивала еще сильнее, чем-то ужасно напоминая его мать, Лею, когда кто-то начинал ее ругать. Было за что. Она крала сигареты Бена, чтобы доказать ему, что круче остальных девчонок, и Рей еще дико повезло, что у нее не было родителей, от которых ей бы влетело. Опекуну — Платта можно было куда чаще в автомастерской встретить, чем дома — было плевать, курит она или нет. Что ест, что носит, нормальную одежду или безразмерные уродские тряпки, как выглядит. Он вообще будто... сторонился ее. Всегда. Да, забавное слово, но оно подходило лучше всего. Может, Платту и навязали бедную сиротку, но он мог бы просто отказаться от нее. Наверное. Но нет. Видимо, не мог. Или не хотел. Бену было тоже плевать, тогда. Рей просто бесила. До того самого дня, когда он застукал ее за сараем, целующуюся с Дэмероном. Это было... Хрен знает, что это было такое. И какое ему вообще дело до того, с кем она там засасывалась, но... Наверное, ему было не плевать. Он сломал По два ребра и разбил нос. Всего за один слюнявый поцелуй — черт, да у него таких было море, и целый океан поцелуев получше, но, подаренные другими девчонками, они не считались, они... были ничем. Рей тогда ему влепила в ответ, подбила глаз — и почему Бен вообще парился? А потом не разговаривала целую вечность. Если точнее, три недели, два дня и семь часов. Ровно до той вечеринки. Это выглядело примерно так — эй, передай нищебродке, что ее не звали, эй, что значит, она пойдет, передай ей, что... На вечеринке у нее был белый топик с дурацкой надписью поперек груди, причем от руки, даже не напечатанной, как у всех нормальных людей — Ариадна. Нет, серьезно, кому вообще в голову придет писать такое? В мире полно других слов, на сотнях языков, а она написала эту. Путеводная нить? Господи, да что за херня. И все равно он будто примагниченный тащился следом из комнаты в комнату — приходя в себя с разными банками пива, которые ему кто-то подсовывал, может, Кардо — за белой тонкой фигуркой, стараясь хоть теперь держаться подальше. Потому что второго фингала не хотелось — и из-за первого высмеяли так, что стыдно в школе было. Ариадна. Рей. Что в ней вообще было такого, а? Не в надписи, конечно, в самой Рей. Она все еще была собой, самой обычной девчонкой, не достающей ему до плеча, с неопределенного цвета волосами, целым сонмом веснушек на щеках и тяжелой челюстью. Что? Ну что? Может, дело было не в ней, а в поцелуе? Ну... мало ли, его ведь это должно было задеть, девчонки так часто поступали, если хотели позлить бывшего, Бену пару раз через такое вот проходить пришлось, но тогда он был зол. Ну там... реально зол, что Кайдел или Бэйзи оказались теми еще сучками, вздумавшими поймать его на такую дешевую и действенную уловку. Не мог же он вздуть их, вот и бил их новых парней. А Рей никогда не принадлежала ему. Вообще. И По был его лучшим другом, так что — ура-ура, надо бы порадоваться. Но он не мог. Он просто... Они продержались еще полгода. Война была холодная, пришлось научиться разговаривать с нею и больше не думать о том, с кем там Рей по ночам за сараем зажимается. У нее было право, а у него нет, после того, как она его отшила. Это казалось таким бредом, черт подери, кто вообще в своем уме стал бы с нею встречаться... А потом был тот вечер. Вернее, вечер был так себе, хотя даже забавно, если бы Бен знал, что Рей можно подтолкнуть к нему всего лишь с помощью одной злоебучей Бэйзин, то сделал бы это куда раньше, сам. Заплатил бы, уговорил обозвать нищебродкой и ничтожеством — от нее это было обиднее, да еще и прилюдно. И оставалось только наехать на свою бывшую, наорать при всех, а потом догнать Рей, всю в слезах. Ухватить за локоть и рвануть на себя, подхватить на руки и зашептать — ты не ничтожество, не для меня, слышишь? Не надо реветь, Рей. Мы идеально подходим друг другу, никогда не верь в обратное, хорошо? Они успели добраться до постели — взрослые были на общем собрании города, и дом остался для них двоих, пустой, большой. У него дрожали пальцы, потому что это была Рей, что-то внутри дрожало, будто напятая струна, издающая вибрирующую ноту, и стены тряслись, а крыша — и без того изломавшая все стенки комнаты, смялась в гармошку, когда они, ворочаясь в не очень-то удобной кровати, свалились на пол. И почему-то смеялись. На полпути к тому самому, лежали голые на полу и хохотали, как придурочные, и темнота кружилась над ними, заставляя держаться рядом, ближе друг к другу. — Что? Ты чего пялишься? — Ничего. — Нет, серьезно. Ты так смотришь, будто... странно, в общем. Реально стремно. Как псих. Ты псих, Бен Соло? — Нет, только иногда. Что, нужны доказательства? Могу что-нибудь придумать. Что? Нет, я серьезно могу. Не веришь? Ну ладно, как насчет... спереть ответы на тесты по физике? Нет, недостаточно безумно? Тогда... снова избить Дэмерона? Нет? Хорошо. Закрой глаза и жди меня. Я... скоро вернусь. Нет, через окно. Ага. Я правда влезу и... нет, я не сломаю себе шею. Это же мое окно, я так через день лазаю. А потом пошел дождь.

***

Не было там Джейны, была... Лея. И Хан. Не очень-то просто вернуться к себе домой и обнаружить своих родителей другими. Совершенно другими. Они бы в жизни не поняли, кто такая Джейна, и не узнали бы его. Смотреть на себя — мелкого карапуза, носящегося по дому на игрушечном велосипеде, было... слишком. Бен даже в обморок грохнулся, как девчонка. Хорошо, что никто не услышал.

***

Это было проклятьем? Безумным розыгрышем? Или просто путешествием во времени — пещера в овраге, все ведь вышло из-за нее, так? Он вошел туда, а потом вышел на пятнадцать лет раньше. Вуаля. По точно обозвал бы его полнейшим придурком, что не захотел там остаться на подольше. Ну там... побродить, посмотреть, каким был мир, каким был город, пошпионить за родителями, выглядевшими совсем смешно в этих дурацких джинсах-клеш, но Бену нужно было вернуться. В свой дом, в свое время, найти Джейну и... — Рей? — надо же, он тут же встрепенулся и оглядываясь в поисках голоса, зовущего ее по имени. Не было больше в городе других Рей, не было никого с таким именем, вот в чем все дело, вот почему он затормозил как вкопанный, хотя уже собирался идти обратно в пещеру и бродить по ней хоть целую вечность, чтобы только вернуться поскорее. — Рей, детка, иди ко мне, я должна тебя кое с кем познакомить. Тебе придется пока пожить у него, пока я не вернусь, хорошо? Двоих Бен знал — одну видел на фотографиях в зале общих собраний, а второй ничуть не изменился за шестнадцать лет, все такой же здоровенный, толстенный как бочка, даже лысина на том же месте, в бессменном рабочем комбинезоне с нашлепкой автомастерской. Третьей была не Рей. Нет, не она, не она точно, потому что он ведь смотрел на нее так часто, запоминая веснушки на щеках, все черты, упрямый подбородок, светлые пушистые ресницы, каре-зеленые глаза — как-то Дэмерон пошутил, что Бен втюрился в нее, потому что она напоминала ему бабушку, Падме, за что нехило так получил — там стояла Джейна.

***

Ну надо же, даже забавно, что каждый раз, когда он возвращается, идет дождь. Начинается. Первая капля падает на лоб, ползет наискосок, вычерчивая влажный след во впадинке шрама, располосовавшего лицо. Вторая, третья, всего за несколько секунд одежда облепливает тело, волглая, противная, а мокрые волосы лезут в глаза, мешая видеть. Кайло знает этот путь наизусть, каждый шаг, рывок вверх, по стенке, к приоткрытому темному прямоугольнику окна. — Рей... — он забирался... сложно сказать, сколько с тех пор, потому что времени вроде бы как и нет. Не для него — но если перехватывать ее ладони до того, как они коснутся лица, она ведь и не заметит. Ни шрамов, ни морщинок, ничего. Там всегда темно, жарко, там всегда та же самая ночь, когда они занялись любовью в ее первый и единственный раз. — Нет, не открывай, это я... — он накрывает ее рот своим, жадно целуя, заглушая сдавленные стоны и бормотанье насчет мокрой одежды, которой на нем не было всего минуту тому. — Ш-ш-ш... Помнишь — мы идеально подходим друг другу, — через множество попыток все исправить, безнадежных и бессмысленных, оно пришло к нему вместе с болью, с горечью от того, как замкнулась петля, и все же радостью, что звенит в его теле словно струна. — Я знаю, я это знаю, теперь я знаю. Дождь идет всегда, каждый раз, но... важна первая капля. Капля, которую он ловит языком у уголка губы, соленую, теплую, смешавшуюся со слезой. Она и есть бесконечность.