250 shades of black and white

— Назад! — он все еще рычит, так злобно, словно это она его противник. Окруженный стаей голодных разъяренных вампиров Рен злится на нее, ну надо же. Нет, что бы он ни задумал, эта битва — смертельная — начнется с нее. Потому что у тварей, и Рей принадлежит к их числу, как бы ни пыталась отрицать, есть лишь один закон — убей или будь убитой. Поэтому она срывается вперед — в тесноте кирпичного переулка за клубом ей все же хватает места, чтобы повторить старый трюк — и врезается в стоящего в самой середине цепи седого вампира. Веса и приложенной силы достаточно, чтобы сбить его с ног, а следом за ним и других, выстроившихся словно кегли в конце дорожки. Ловкости — чтобы уклониться от его ударов, поднырнуть под занесенную руку и со всей дури впиться клыками в холодную плоть. Кожа поддается, лопается и хрустит, отходя целым окровавленным ломтем, а Рей вгрызается снова — ближе, ближе к яремной вене, еще ближе... Не ради крови, она ни за что не станет пить это, когда на губах все еще теплеет аромат апельсинов и соли. Но, чтобы победить, придется убить его. Как и остальных. Ее тело, напоенное кипучим азартом, повинуется не столько разуму, сколько инстинкту, той самой рептилии, что берет верх. Что беснуется внутри черепной коробки — убей их всех, убей, быстрее. И плевать на приказы Рена, на шипение хлыста в воздухе, на боль от чужих когтей, взрезающих плечо. Хватит. Хватит ждать, пока кто-то щелкнет пальцами, отправляя ее на задание, и велит подчиняться его воле, хватит быть зверушкой на поводке. Хватит. Кисть лезет все глубже во вспоротую рану под ребром, обхватывает бьющееся сердце и давит — резко, лопая будто здоровенную виноградину. Седой вампир, отбивавшийся из последних сил, обмякает, а Рей, даже не стряхивая ошметки мяса с кроваво-красных гладких ногтей, поднимается и бросается на следующего. По спине наотмашь прилетает хлыстом — боль словно огненная вспышка, расцветающая в недрах разума, растекающаяся по жилам, — но рептилия с легкостью справляется и с этим, перекрывая все новой волной ярости, бодрящей словно пощечина. — Назад, Рей! Уйди нахер! Рей!!! — не унимается Кайло. Поздно. Она бьет, режет — алые ногти словно острые ножи, вспарывающие кожу словно мягкое масло — кромсает и отбрасывает прочь. И все это быстро, пока никто не опомнился, ошеломленный самим фактом существования подобного ковена, из пиявки и убийцы таких же тварей. Рей расправляется с третьим — взамен оторванной кисти вампир уродует ее лицо длинными глубокими шрамами, и кровь заливает глаза, мешая видеть — когда Рен наконец затыкается и начинает соображать. Слава богу, он даже не лезет к ней, не хватает за израненное плечо, отпихивая назад, куда-нибудь себе за спину, а становится бок о бок, размахивая трескучим словно гремучая змея хлыстом. Она размазывает кровь по лицу, чтобы вернуть зрение — протяжная боль пробирает до зубов и  по ощущениям, все плохо. Чтобы дочиста залечить эти раны, понадобится не одна неделя, увы — но краем глаза видит, как Рен смотрит на нее. Все так же, как и несколько минут назад, в туалетной кабинке, как полчаса тому, в танце. Значит, изуродованное лицо его не сильно пугает. — Пригнись, — одними губами говорит он, и рептилия в мозгу ловко дергает за все ниточки ее тела, позволяя изящно опуститься вниз, в кучу и, пока хлыст щедро распахивает кровавую дорогу. — Стой, — командует она, ухватывая его за свободную кисть, кончиками пальцев чувствуя, как перекатываются тугие мышцы под тканью пиджака. Сама буквально танцует, разворачиваясь, используя его застывшее тело вместо трамплина, чтобы взобраться по бедру и прыгнуть вперед, выламывая шею совсем еще молоденькой вампирше. Ее трахея хрустит, сминаясь, а Рен оживает позади, накидывая петлю на того, что уже тянется к Рей слева. Но она вовремя отпрыгивает назад, вжимаясь всем телом в Кайло, и на какую-то долю мгновения ее разум, те остатки, что еще могут хладнокровно обрабатывать информацию, доносят до самых глубин знание, что они такое. Не просто ковен — единый разум, какое-то извращенное слияние инь и ян, лишенное понятий жертва и хищник. — Жди, — шепчет он, страхуя, поворачиваясь боком и укрывая ее своим массивным телом. Хлыст тащит по грязной земле бьющегося словно гигантская рыбина на крючке мужчину, сдавливая хватку на горле. Чужие когти проходятся по рукаву пиджака, раздирая в клочья вместе с рубашкой, и в воздухе оглушительно пахнет кровью. Но еще рано, и Рен позволяет вампиру — мужчине в байкерской куртке ударить снова. Он принимает на себя все удары, лишь после этого выпуская Рей. — Давай! И она не медлит — потому что каждая капля упавшей на землю крови, сладко-соленой, четвертая отрицательная, будет стоить жизни. Всем, что посмели напасть. В ее теле, кажется, не остается ни одного живого места — все искромсано, раскрашено алым в тон ногтям — но остатки чужого ковена, те, что еще могут отползти, убираются прочь. Рен же выглядит почти, как всегда, не живое существо, статуя из камня. Божество, купающееся в крови жертв. Неуязвимое и бессердечное. — Я прикончу вас всех до последнего, вы, безмозглые пиявки, — хлыст так и ходит под ладонью, свивается тугими змеиными кольцами, шепчет о беспощадной смерти. — Ну же, нападайте, трусливые твари... Ну! Но те лишь отступают назад, шаг за шагом, лица раскрашены страхом и ненавистью, к Рену, к Рей, а затем что-то происходит. Она тоже чувствует это. Будто тени становятся гуще, будто фонари укутывает густой пеленой, будто внутри все смерзается — кровь густеет точно сироп, и пальцы двигаются медленнее. Будто тьма забирается в ее голову, шепчущая, голодная, обезумевшая тьма, родственная древней твари, а может, и старше. — Инанна, — успевает выдохнуть Рей. — Инанна Лея. Мать вампиров, бессмертная мать. Неосознанно она ежится, горбится, прижимается к Кайло. — Что? — маска спокойствия на его лице трещит, расползается по швам, обнажая человеческую суть, смесь страха и боли, ярости и чего-то еще... Такого сильного, что оно перекрывает собой все. — Рей, — голос Инанны Леи словно песня, скользит по воздуху, раскрашивая темноту в сотни тысяч невероятнейших цветов, дробится отголосками голосов, пришедших из глубины веков. — Приди ко мне, дитя. — Нет, — как может, Рей трясет головой, пытаясь прогнать голоса прочь, тот, что звучит сильнее всего. — Нет! — Ты должна, дитя. Это твое предназначение. Ты Инанна, Рей. Капля, из которой разольется океан. Приди ко мне, — от ее песни утихает даже обезумевшая тварь, прячется в темные глубины разума, умолкнув. — Нет! — когда-то она отдала бы все за подобный дар. Да даже за возможность увидеть ее воочию, мать всех вампиров, приложиться губами к ее руке, к подолу платья. Но теперь у нее есть Кайло. Ковен. — Ни за что. Ты его не получишь. — Оставь его, дитя. Оставь и пойдем со мной. — Мам? Их голоса сплетаются вместе, почти неотделимые, но Рей успевает ухватиться за самый конец, осознавая, что было сказано. Кем было сказано. Рен такой, каким она его никогда не видела, и его лицо словно измятый лист бумаги, лишенный былой гармонии, сплошь вздутые жилы, желваки на скулах и белый, без единой кровинки рот, оскалившийся в болезненной судороге. — Рей... Пойдем со мной, — великая Инанна даже не смотрит на него, для нее Кайло просто не существует. Ее изящная, маленькая ладонь, с обманчиво расслабленными тонкими пальцами протянута к ней, открытая для нее. Подойди, коснись, возьми ее дар, шепчут голоса в голове, и сам мир с этим согласен, тени, сгустившиеся в углах переулка, взгляды остальных вампиров, секунду тому готовых растерзать ее, а теперь благоговейно таращащихся на Рей. Никто больше не посмеет тронуть ее. Обидеть. Унизить. Посадить на цепь и назвать зверушкой. Все будут любить ее. Все. — Мам... — из горла Кайло рвется придушенный хрип. — Почему... Почему ты бросила меня? — и рушит все. Мягкость зова, раскрашенная невообразимой нежностью, превращается в бессмысленное ничто. Потому что все это — невозможная сила, власть, слава — все это ей не надо. А нужен только Кайло. Или она нужна ему? А есть ли разница? — Нет, — в этот раз в ее голосе появляется хоть какая-то сила. — Я не хочу. Я останусь с ним. Он удержит, за цепь или ухватившись за горло, главное, что не даст свалиться в бескрайнюю темноту, где до нее побывали сотни тысяч других Инанн, не даст забыть себя настоящую, слабую, живую, хотя и мертвую. Не даст утопить мир в крови, потому что в этом и есть предназначение Инанны — приблизить конец всего. — Рей, дитя... — все пытается заманить ее нежный голос. — У него в плече чип, такие всем ставят, видите? И отслеживают, где охотники, живы они или нет с его помощью. А если с ним что-то случится... Если вдруг забарахлит или отключится... — приходится заставлять себя двигаться, а кровь течь по жилам, и пальцы непослушно лезут в ту самую дырку в пиджаке, которую оставил Хакс, острые ногти подцепливают тонкую блестящую жилку, моргающую алым, и тащат на свет. А затем сдавливают, отчего чип хрустит. — Через пару минут здесь будет весь Первый Орден. Весь, — Рей повышает голос, привлекая внимание остальных вампиров. Они не столь бесстрашны, хорошо знают, что с ними будет, попадись они в лапы Ордена. И еще важнее — что будет с Инанной, если она не сумеет отбиться от армии. И что будет с ними, если блеф не сработает. — Уходите, — голос дрожит, и, чтобы успокоиться, Рей ухватывает Кайло за руку, переплетая пальцы. — Убирайтесь вон, сейчас же! — он не отвечает, ладонь вся мелко трясется, лишенная былой силы. Черт, это плохо. Ужасно плохо, он будто впал в странное оцепенение, а она ничем помочь не может, только сильнее сжимать дрожащие пальцы. — Ты делаешь неверный выбор, дитя, — может, Инанна и не такая всеведущая, раз не способна прочесть ложь в ее словах. Или же знает, что Рей своего решения не поменяет. Бросить Рена на растерзание остальным ради силы? Еще чего. — И ты пожалеешь. Ты больше не одна из нас. Как будто это что-то меняет. Рей пожимает плечами, принимая самый безразличный вид. Она всегда была одна. До Рена. Так что плевать. — И твое наказание начнется прямо сейчас, — что-то жужжит, легкое, тонкое, и лишь краем глаза Рей успевает заметить, как мелко вибрирует загнанная в грудину по самую резную рукоять шпилька для волос, больше напоминающая кинжал, а Кайло рвано вздыхает, оседая на землю. Апельсины и соль — сладость аромата расползается в воздухе, щекоча нёбо, привлекая всеобщее внимание, но никто не осмеливается даже пошевелить пальцем против воли Инанны. — Смотри, как он умирает, дитя, — Рен дважды назвал ее матерью, но во взгляде Инанны Леи нет даже капли сочувствия к нему. — Ну... или можешь дать ему становление. Так он возненавидит тебя быстрее. Рей вздрагивает, приходя в себя, рвется к нему, прижимая ладони, липкие от почти черной в ночном свете ламп крови, к груди Рена. Дерьмо. Шпилька засела глубоко, но если ее вытащить, Кайло и минуты не протянет. — Нет... нет-нет-нет... пожалуйста... — кровь, измазавшая ладони, так и манит вылизать ее всю, до последней капельки, — Рен, держись, слышишь? — прижаться к нему, к горлу, вонзить клыки и пить, захлебываясь, мешая сладкую соль со слезами. Потому что он все равно умрет, и она ничего не сможет с этим поделать. — Рен! Инанна исчезает, точно ее и не было, забрав с собой остатки ковена, уцелевшего сегодня ночью, и больше не слышно шепотков в голове, умоляющих передумать и уступить предназначению. Остаются только изуродованные тела, замершие на земле, дрожащий свет фонаря вдали, и Кайло, которого Рей все еще держит в объятиях, боясь шевельнуться, чтобы ему не стало хуже. Он возненавидит ее. Она будет проклята не только остальными вампирами, но и им. Навечно. Но по крайней мере он не умрет.