250 shades of black and white

Из всех мертвых — хотя это... ну, в общем, не самое подходящее слово, до того они активные — он самый необычный. А ведь это неизбежно — взять и потеряться в своей эпохе, особенно если живешь дольше, чем она сама. Кто-то продолжает рядиться в шуршащие пышные платья, украшенные сотней бантиков, и носит под мышкой напудренную голову в чудной шляпке в виде корабля. Кто-то застрял в шестидесятых — Битлз и их дурацкие вельветовые штаны, не менее дурацкие прически и привычка насвистывать под нос. Кому-то до сих пор не верится, что длинные кожаные плащи вышли из моды, и теперь никто не испугается мужика с катаной за спиной. Время — оно такое, беспощадное к старому. Большинство жутких историй уже сотни раз переписаны, Кровавая Мэри давно не живет в ртутных зеркалах, перебралась в телефоны и, сменив имя на Садако, названивает каждому, кто вспомнит о них, и назначает дату смертельного свидания. А Рен... он ведь древний, один из самых старых призраков, обитающих в их районе, и при этом всем удивительно, но он не кажется выжившим из ума. Он не гремит цепями, не завывает, как тот же Чокнутый Палпатин, гроза всех мальчишек, что осмеливаются забраться в заброшенный особняк на углу Джакку-стрит. Не мажет рот кровью, не выскакивает из-за двери с громким бу, да и... Не трогает ее. Рей. Вообще не трогает. Это, конечно, не очень лестно — в Хэллоуин хочется быть как все, если уж пугают остальных, то почему не ее, а? Дэмерон даже подшучивать начал уже, мол, что из Рей даже привидения не вышло бы, раз ее даже при жизни не замечают. У нее не получалось вызвать Рена даже с доской Уиджи, хотя это плевое дело даже для младенца. В общем, обидно, ага. Особенно в праздник. Но, если забиться в угол и страдать, никакой радости от этого всего не получишь. Ни от ночных прогулок в самых безумных нарядах по самым безумным местам. Ни от их появления, ведь каждое потом еще месяца два припоминают при каждом удобном случае — а помнишь, как Роуз как заорала, когда ее Рыжий Хакс решил пощекотать, или как Финн взял да и грохнулся в обморок при виде Бледной Дамы? Про встречу Рей с Чокнутым Палпатином уже давно никто не вспоминает, старая история, да и ну подумаешь, что он ее своей внучкой звал и обещал показать, где семейное сокровище хранится, если она ему свою душу отдаст — да он каждому готов на уши вот так присесть, кто в его особняк зайти вздумает. Не круто, короче. — Ты идешь? — Дэмерон, облаченный в костюм Дарта Вейдера, только без шлема, потому что в темноте и так хреново видно, заглядывает в тихий уголок в галерее, где прячется Рей. Здесь куда тише, чем в бальной зале с другой стороны двери, откуда доносятся взрывы хохота, перекрывающие гундосый голос Финна, замотавшегося в окровавленные бинты туже, чем надо бы. — Пропустишь все веселье, Рей. Серьезно. Рей пожимает плечами и переводит взгляд на здоровенную картину, вывешенную на самом почетном месте, где изображен Рен. Когда он еще был живым — лет триста назад, что ли. Можно, конечно, подойти и посмотреть поближе, внизу даже остались циферки, заботливо выведенные художником на уже совсем растрескавшемся холсте. Но неважно. Рен все равно необычный, даже если следить за ним издалека. С чего это ему разбираться в камерах, жучках и других благах цивилизации, хах. — Я подойду попозже, — она шевелится, поудобнее устраиваясь на пыльной банкетке перед картиной. — До Охоты, я успею, обещаю. — Читишь, да? — морщит нос Дэмерон. — Знаешь, это нечестно. Даже если они тебя не трогают, все равно не честно. Мы там рискуем своими жизнями, а ты тут на старые портреты залипаешь. Все равно Рен тебе сегодня не покажется, зуб даю. Сколько ни сверли взглядом его картину. Это обидно, но, когда Дэмерон отчаливает к остальным, выдавая очередную несмешную шутку об одиночестве, на которое не ловится даже самый изголодавшийся по общению призрак, и закрывает за собой двери — с жутким скрипом — становится чуть легче. Ну да, она невидимая. Никому не нужная. Ну и хрен с ним. Зато ночь сегодня просто офигенная, теплая — самое то для белого платья с крылышками за спиной, как в Джульетте — безоблачная, с половинкой луны на черном небе, и стрекотом цикад снаружи, в заросшем сорняками саду. А ведь кто-то боится этого дома. И второго этажа, почерневшего от пожара. И подтапливаемого в дождливые ночи подвала. Каждого шороха и скрипа — здесь умерло много человек. И не все из них захотели уйти. От созерцания картины — в лунном свете лицо Рена то и дело меняется, от загадочно улыбающегося до преисполненного какой-то невыносимой печали, а затем озлобленно искривленного — Рей отрывает трескучий шум рации. Ее вообще-то надо было отдать По — они же все оборудование и притащили сюда, чтобы поболтать с Обугленным Человеком, — но это совсем как-то из головы вылетело. Шум сильный и то и дело рвется, словно кто-то самостоятельно крутит ручку, выискивая правильный канал. Черт. Похоже, Охота началась раньше обычного. Нет, даже Обугленный ее не захочет — хотя из всех призраков в городе он, пожалуй, самый агрессивный. Щекотать или давать невидимого щелбана не будет. С него станется и кости самому наглому переломать. Но на всякий случай Рей спрыгивает с банкетки и перебирается в темноту алькова под картиной, выставив перед собой рацию. Та шумит, затихая и возвращая громкость — если бы у Рей был фонарик или там... телефон, Охоту бы она обнаружила куда раньше. Призраки не любят свет. И доску Уиджи, и громких людей, и еще много-много всего... но только не ее. Ее же они игнорируют. — Ой да ладно тебе, можно подумать, я испугаюсь того, чего нет. Ха-ха, — Рей опускается на колени, принимаясь расправлять слегка примятый подол платья. Где-то наверху слышится быстрый топот, испуганные голоса. — Тут. А вот это... неожиданно, и Рей замирает, так до конца не устроившись в алькове. — Тут, — рация шипит, выплевывая из себя самый жуткий на свете, неестественно ровный и спокойный голос. Мужской. — Тут. Вот дерьмо. Сейчас Охота, так что неудивительно, что призраки разговаривают, тем более по рации, специально настроенной на их частоты, но это впервые происходит с Рей. И даже не знаешь, круто это, что ее заметили, или нет. Вот уж действительно, ха-ха. — Кто тут? — забыв о правилах во время Охоты: забиться в угол, зажмуриться и молчать — спрашивает она. — Я. Рен и правда необычный. Это его фигура возникает в тенях всего за мгновение, сотканная из черноты, стекающей плащом к его ногам. В паре шагов от нее — практически идеальное отражение картины, словно зеркало. Вьющиеся черные кудри, бледное пятно лица, сцепленные на уровне пояса в замок здоровенные ладони, что уже могли сомкнуться на ее горле, отбирая дыхание. Но он стоит на месте, не двигаясь — совсем, как и она, от испуга сжавшаяся в углу алькова. Даже и не думая нападать. О да, самый необычный. — Хэй, — тянет Рей, пытаясь улыбнуться, и шевелит кончиками пальцев в приветствии. Не так, совсем не так надо разговаривать с призраками. В списке вопросов обычно — как тебя зовут, скольких ты убил, где твоя любимая комната и все такое. А не дурацкое растянутое хэ-э-эй. Черт. — Хэй, — рация не может скопировать ее интонаций, хотя кажется, что старается. Ну вот и поговорили. — Ты же не... убьешь меня? — все так же неуверенно спрашивает она. Убить может только очень и очень сильный и злой призрак. За Реном такого замечено не было. Рация — до этого надсадно шипевшая на все лады — затыкается, и по ушам ударяет тишина. Слышно, как где-то наверху мерно хлопают двери, открываясь и закрываясь. Там сейчас бродит другой неуспокоенный дух. И из-за этого жуткого молчания, взгляда Рена, направленного на нее — черные глаза уставились на нее не моргая, словно змея перед беззащитной птичкой — изнутри поднимается страх. Настоящий, такой сильный, что горло сдавливает невидимой хваткой. Это не тоже самое, что взявшись всем за руки, звать Чокнутого Палпатина, а затем с хохотом нестись к выходу, или сыпать соль перед Бледной Дамой. — Я не хотела мешать. Я могу уйти, — Рей неловко поднимается с колен, и рация с громким стуком валится на пол, принимаясь обратно шипеть. — Я уйду, извини. При себе у нее нет ни распятия, ни соли, так что Рену не на что злиться. Но это же означает и то, что ей нечем защитить себя. А фотоаппаратов он совсем не боится. — Нет. Его короткий ответ пугает еще больше. Как и неподвижность — до выхода из галереи метров пять, не меньше, и она точно не убежит, если Рен захочет остановить ее. Даже поднявшись на ноги, она все равно куда меньше него. Ниже и слабее. — Пожалуйста, дай мне уйти, — смешно, говорить подобное призраку, к которому сама вошла без приглашения. — Нет, — повторяет он, хотя его губы не шевелятся, уголки опущены в печальной гримасе. — Тут, — шипит рация, перебивая тревожные голоса сверху. Очень и очень испуганные голоса. — Ты хочешь, чтобы я осталась тут? — Рей все еще прижимается к стене, и острые скобы крылышек, прикрепленных к спинке платья, болезненно впиваются в кожу. — Ладно. Я тут, с тобой. Жаль, тут нет доски Уиджи, чтобы мы могли поговорить нормально. Хотя ты мне так ни разу и не ответил, — лучше шутить, чем плакать или чувствовать, как от страха отнимаются ноги. Вот почему она улыбается Рену. Кое-как, натянуто, но он этого не замечает. Просто возвышается над нею, прожигая ее мертвецки остекленевшим взглядом. — Ты выглядишь расстроенным, — это все равно, что вглядываться в бездну, вот почему она отчаянно пытается найти в нем что-то живое. Переводит взгляд на черный сюртук, на изящные резные пуговицы, каждая в виде алого — а сейчас в темноте багрового — цветка. На здоровенные ладони, холено-белые, сплетенные в замок. — Потому что не можешь уйти отсюда? — Нет, — его слова почти полностью тонут в громком шипении. — Один. Он один — ну да. Совсем как она, если подумать. — Как я, — не удерживается Рей, хотя это глупо и странно — рассказывать о собственном одиночестве призраку. — Ну... теперь ты не один. И я не одна. Он не шевелится — тьма, окутывающая его здоровенные плечи плащом, холодит ее протянутые пальцы. И рассыпается в ничто, стоит только попытаться прикоснуться к тому, чего на самом деле давно уже нет. А Рен может — стоит моргнуть, как он перемещается, так близко, что перед глазами все окончательно темнеет, и Рей обдает холодом, изо рта рвутся облачка пара, а губы жалит морозным укусом. Переносицу, виски — иголочки ноющей боли прокатываются по лицу, заставляя сдавленно вскрикнуть. — Один, — хрипит рация на полу, собирая из помех всего одно слово, повторяя его снова и снова. — Один, — и боли становится все больше. Словно ее внезапно сунули под ледяной водопад — холод растекается по шее, подобием поцелуя, по плечам вниз, к запястьям, смыкаясь стальным кольцом вокруг них. Но это не больно, когда привыкаешь к холоду, и не смертельно. Он не... убивает ее или что-то вроде. А, наверное, знакомится. Хотя теперь понятно, отчего Роуз так вопила, когда такие вот ледяные пальцы возникли из ниоткуда и принялись щекотать ее. Темнота отступает — унося Рена прочь, назад, к самому окну, серебря густую копну его волос лунным светом — и Рей окутывает прежнее тепло. Удушливо-сухое, пыльное, хотя мурашки с кистей никуда не спешат убираться. А ее всю ведет — ноги подкашиваются, опуская на пол, и в ладонь впивается ребро рации. Затихшей — потому что Охота окончена. Потому что призрак получил то, что хотел, и ушел. — Рей? Рей, ты тут? Что с тобой, ты в порядке? — слышится надсадный скрип двери, а следом и быстрые шаги. Голос Роуз звучит совсем близко, над самым ухом, но у Рей внезапно почти нет сил, чтобы хотя бы голову повернуть в ту сторону, где был только что Рен, не то что глянуть на подругу. — Ты вся замерзла! Погоди, сейчас попросим у Финна свитер, ему он не нужен, — теплые ладони с силой проходятся по плечам, оставляя обжигающее тепло вместо себя. — Это была охренительнейшая Охота, лучшая из всех. Мы богаты, серьезно. Я сфотографировала его, трижды. Правда, один раз вышло так себе, но остальные две хоть сейчас в Паранормал-Вестник. Эй, ты меня слышишь? У нас есть Обугленный! — Рен, — Рей все же поворачивает лицо к окну, опустевшему без здоровенного темного силуэта. — Он был тут. Говорил со мной. — Рен? — в голосе Роуз просто бездна сомнения. — Не, это вряд ли. Тебе могло почудиться, наверное, спутала с тенями. Тут это немудрено, жуткая комната и жуткие портреты, бррр. Рен не мог появиться, мы же там, наверху, все солью обсыпали и как следует травами обкурили! Так что точно нет. Ладно, пойдем отсюда уже. Там Финна слегка дверцой шкафа приложило, и ему бы лед к башке приложить, а я хочу пунша. Вставай, ну. Давай, давай! Спорить с Роуз бесполезно, насчет того, что им пора валить отсюда или насчет Рена — но Рей все равно оглядывается, судорожно вцепившись в молчащую рацию. Только портрет с молчаливым укором во взгляде, словно ей нельзя, ни за что нельзя уходить отсюда — следит за ними до самого выхода из галереи. Но он же не может взять и соскочить со стены и понестись за нею следом, как и Рей не может высвободиться из хватки Роуз. — А ты что хочешь, пунш? Или опять тыквенный латте? Эй, парни, я нашла ее! Все, поехали отсюда, не забудьте только наше барахло, окей? Да, камера у меня, да, Финн, я же не ты и не забываю ее где попало! Они смеются, шутливо переругиваясь между собой, настойчиво подталкивая Рей к выходу наружу, где оглушительно стрекочут цикады и шелестит серебристая листва, и здесь, на свежем воздухе ей должно полегчать, выдуть из головы все идиотские мысль, но эта единственная никуда не девается. Один. Он опять один. Как и она.

***

После двух пуншей — Роуз все же умудрилась споить ее — мир кажется таким странным. Размытым, размазанным в пространстве — призраки видят его таким? Каково это — торчать запертыми в тесной коробке, не в силах изменить что-либо или сбежать? Неужели нельзя ничего поделать? Переступив через уснувшего прямо на полу возле камина гостиной Финна, под звуки его оглушительного храпа Рей добирается до ванной, куда какой-то шутник додумался занести все рации, ЭМП и прочее барахло, хотя может, это все, чтобы не спотыкаться о него. Всклокоченное отражение устало улыбается ей в ответ, и кажется, ей ни за что не дотянуться до него пальцами, совсем как до Рена, не почувствовать холод под пальцами. А затем вздрагивает, меняясь в лице от трескучего шипения, заполняющего тесную комнатку. — Тут.