250 shades of black and white

— Вот, держи, — Кайло, опустившийся на диван рядом с нею, протянул ей бокал с глинтвейном. — Осторожно, горячий, так что не облейся, а то меня потом Бен нахрен убьет, — его плечо было почти такое же горячее, как и стекло, к которому Рей старалась не сильно прижимать пальцы, чтобы не обжечься. Это было странно — чертовски и безумно странно — сидеть рядом с копией своего парня, который и смеялся точно так же: низко и мягко, будто бархатным смехом, и смотрел на нее так, словно она была каким-то бесценным сокровищем, которое боялся упустить из виду хотя бы на секунду. — Погоди, — он потянулся к ней, и от его пальцев, пробежавшихся по виску, пахнуло сладостью апельсинов. Они аккуратно ухватились за настырную прядку, выбившуюся из пучка, и завели за ухо. — Вот так, а то еще и их проглотишь. Все это время она боялась пошевелиться. Или сказать что-нибудь. Что например — эй, не надо так делать, потому что так делает Бен? Потому что, когда ты прикасаешься ко мне, я совсем теряюсь? Потому что... Она вздохнула и быстро отвернулась в сторону темнеющего проема, из которого доносились обрывки разговора и изредка сдавленные смешки. Бен все еще не мог поговорить со своими родителями, не зависнув на проводе на добрых полчаса. Кайло это все, конечно же, не касалось, он вообще с ними не общался, вот и сидел сейчас тут, рядом с Рей, смущая ее до чертиков. Впрочем, даже такая странная семья была куда лучше, чем ее отсутствие — как у нее. Рей бы сейчас все, что угодно на свете отдала, чтобы поговорить с мамой или папой, но увы. Единственным живым родственником был дедушка, к сожалению, выживший из ума настолько, что напрочь не узнавал никого рядом с собой и то и дело брался за трость, угрожая убить каждого, кто к нему полезет. Может, если бы она нашла его раньше, до инсульта, все было бы совершенно иначе. — Ну-ну, не надо грустить, солнышко, — горячая ладонь прошлась по ее предплечью, ласково поглаживая. — Еще каких-то полчаса, и он к нам точно вернется. Рей чуть не развернула бокал себе на колени. Солнышком ее звал Бен, так что слышать это от Кайло было очень... странно. Как и позволять ему гладить ее. — Кайло, ты можешь... — она прочистила горло и продолжила чуть смелее и громче. — Можешь выбрать, что мы будем сегодня смотреть? Пожалуйста, — на вечер Бен заготовил несколько ее любимых фильмов, и вообще-то ей бы подошел любой, но нужно было как-то аккуратно и желательно незаметно отодвинуться от Кайло, не облившись горячим глинтвейном. Может отсесть в кресло? Хотя это уж точно незамеченным не останется, да и вообще... Он вел себя так потому, что любил Бена, а заодно и ее, вот и все. Пора было уже привыкнуть к его поведению и не заострять на этом внимание лишний раз, заливаясь краской от смущения! Они ведь почти родня. Так что это нормально, если он захочет сидеть с нею на одном диване или по-дружески волосы поправить. Да, абсолютно нормально. — Фильмы? — протянул он с удивлением. — Я думал, мы будем рассказывать жуткие истории при свечах, — руку Кайло все же убрал и, вольготно откинувшись на подушки, уложил ее на подлокотник, лениво барабаня пальцами. — Самое то для Хэллоуина, тем более, это у нас что-то вроде семейной традиции. Ну... раньше так было, до скандала, — его голос остался все таким же завораживающе мягким, но во взгляде, не отрывавшемся от нее, промелькнула тень. Всего на мгновение, а, когда он сморгнул, в его темных глазах танцевали смешливые искорки. — Вы рассказывали друг другу всякие страшные истории? Серьезно, он никогда не говорил! — в его историях о семье Кайло почти не упоминался. — И о том, что у вас... случилось, тоже. Но я никогда не стала бы совать нос в чужие семейные тайны, так что за свою можешь не волноваться, — Рей смущенно пожала плечами и уставилась на свой стакан, о который она грела ладони, а затем сделала один большой глоток. Язык обожгло вяжущей сладостью вина с апельсинами, острыми нотками корицы и перца, и по горлу заструилось тепло. Черт, это было так вкусно, что Рей чуть не застонала от удовольствия и, не желая и в самом деле так опозориться, быстро отпила еще. Перед глазами все поплыло, и ее будто окутало невидимым теплым покрывалом. Она зажмурилась — все мысли разом куда-то делись, оставив только блаженную темную пустоту. Вдалеке тихо бубнил телевизор и раздавались смешки Бена. — Нравится? Да, вижу, что нравится, — довольно хмыкнул где-то рядом Кайло. Ну надо же, теперь, когда их плечи лишь слегка соприкасались, ей внезапно захотелось, чтобы он обнял ее. Как это делал Бен, словно медведь заграбастывая ее в свои здоровенные ручищи и стискивая до боли. Давая понять, что он рядом. Это было бы странно. Но... правильно, что ли. — Вот как его готовить, я тебе точно не расскажу, а остальное даже не тайна. Просто все, что я умею, так это разочаровывать. Всех подряд. — Что? — Рей разлепила глаза и глянула на Кайло. — Нет! Вообще нет, ты не такой... — он все так же улыбался, но ей почему-то — может, из-за легкого опьянения — показалось, что у него грустный взгляд. — Ты очень и очень клевый и добрый, и такой... — она никак не могла подобрать что-то, что сразу убедит его. — Ты как Бен! — Кто как Бен? — она совсем не заметила подкравшегося к ней Бена, наклонившегося над диваном позади так, чтобы напугать ее. Кайло пожал плечами: — Не я, это уж точно. Ну так что, ужасные истории? Рей, я обязан налить тебе еще, давай стакан, — одним движением, пугающе быстрым и при этом всем плавным, он поднялся с дивана и вытащил стакан, пустой лишь наполовину, из ее пальцев, а с другой стороны на нее шумно навалился Бен. Его губы прошлись по ее виску, оставляя ласковый поцелуй. От него уже тоже вовсю разило глинтвейном — кажется, он не терял времени зря за разговором с родителями. — Прости, солнышко, — Бен ткнулся носом в ее шею и шумно вздохнул. — Мама передавала тебе привет, сказала, что, если мы не навестим ее в ближайшее время, сама нагрянет в гости. Кайло тебя тут не уморил своим занудством? — он немного растягивал слова, продолжая оставлять медленные, чувственные поцелуи на ее шее, за ухом, вызывая волну мурашек по коже. — Нет, — Рей попыталась остановить его. Не при брате же, боже. Хорошо, что Кайло, судя по звону стекла, доносившемуся из кухни, все еще разливал по стаканам оставшийся глинтвейн. — Мы тут решили устроить ночь рассказов. Страшных-престрашных, — кое-как ей удалось ухватить Бена за подбородок и заставить поднять на нее лицо, по крайней мере, так он не мог снова начать целовать ее. — Ты же не против? — Нет, — он ухмыльнулся во весь рот. Да, он был определенно очень пьян. — Но чур Кайло рассказывает первый, — и Бен дернул ее за выпавшую из-за уха прядку. — Что? Ты такая... С громким щелчком погас свет, погрузив гостиную в полумрак, разгоняемый только холодной синевой экрана телевизора на стене. — Это нам тоже не надо, — позади дивана послышались шаги, следом показалась здоровенная фигура Кайло. В руках у него был поднос со стеклянным кувшином, в котором плескалась настоящая чернота, стаканами и крохотными зажженными свечами. — Выключишь его? Без телевизора сразу стало тише и еще темнее. Бен, прижавшийся к Рей справа, довольно засопел и принялся играться с пучками, пытаясь стянуть резинку и разрушить всю прическу, которую она, между прочим, полчаса плела. — Вот, — и снова в ее ладонях оказался бокал, наполненный до самого края, обжигающий своим теплом и дурманящий апельсиново-коричным запахом. — Ему уже хватит, он половину без нас выпил, — Кайло устроился слева от Рей, и свободное место на диване совсем закончилось. Ее попросту зажало между двумя здоровяками, один из который, кажется, был совсем не против полностью завалиться на нее, а второй наблюдал за Беном с насмешливым видом. Пламя свечей скользило по лицу Кайло, вычерчивая скулы и прячась в тени под длинным носом, будто вылепливая ему новую маску, таинственно-гротескную, но не пугающую Рей. Может, все дело было в глинтвейне, в алкоголе, что несся по крови, путая мысли, или в том, как сильно он был похож на Бена — просто одно лицо. — Полагаю, сейчас моя очередь? — спросил он, и Бен одобрительно загудел Рей в плечо. — Ладно. Раз уж ты на нашем семейном собрании впервые, я расскажу любимую. Чью любимую, захотелось спросить ей, но потом внезапно поняла — их обоих. — В глубине волшебного леса, на утесе над морем стоял замок, — начал Кайло, покачивая своим стаканом с глинтвейном. — Здесь правила Королева, такая красивая, что слава о ее красоте разлетелась далеко по земле, с белым словно фарфор лицом, каштановыми косами толщиной в два запястья, что струились по ней змеями к самому полу. Такая мудрая и справедливая, что королевство ее не знало горя, и каждый из подданных безмерно обожал ее. Но, как это заведено во всех сказках, у нее была своя беда — ее сердце поразила любовь к простолюдину. Он не был даже рыцарем, а разбойником, решившимся забраться в ее сокровищницу и лишить парочки драгоценностей. Меткая стрела Амура поразила их обоих — и через несколько недель, несмотря на все уговоры советников Королевы она обвенчалась с разбойником и усадила его на трон подле себя. Увы, но ни ее красота, ни косы-змеи, ни блеск сокровищ не смогли удержать его надолго. Он любил свободу, и однажды ночью просто исчез. Не взяв ни короны, ни мешка с золотом, ни даже захудалого кольца, более того, он кое-что оставил ей. Что-то, способное заменить разбитое сердце — ребенка. Наследника, родившегося совершенно здоровым, черноволосого мальчика. Он рос любознательным, бесстрашным, а еще умным, и никто в нем души не чаял, а уж больше всех Королева. Но однажды он пропал, — Кайло замолк и посмотрел прямо на нее. В его взгляде больше не было веселья или насмешки. Непроницаемый, темный, он нес в себе лишь тревогу. — Пей, пока не остыло, — внезапно сказал он, и Рей послушно пригубила глинтвейн. Бен затих у нее на плече, его горячее дыхание щекотало кожу, а пальцы лениво рисовали круги на ее бедре. — Что случилось с мальчиком? — с каждым глотком вина, с каждой волной жара, прокатывавшейся по горлу вниз, вопрос мучил ее еще больше. Потому что... потому что... эта сказка была особенной для них. Для Бена, для Кайло. Значит, и для нее. — Он пропал. Однажды утром сбежал через пролом в стене в волшебный лес и, как это водится с такими лесами, заблудился в нем. Его искали дни, недели, месяцы напролет. Королева чуть не сошла с ума от горя. Еле-еле ее удержали от того, чтобы не ринуться на его поиски самой. Не надо расстраиваться, Рей, он вернулся сам. Однажды. Через год, когда все перестали верить в то, что он жив. Совсем не исхудавший, вытянувшийся за это время, с отросшей гривой волос. Он не сказал, где был, никому, даже матери. Не может быть, чтобы лес отпустил его, шептались за его спиной слуги. Лес не щадит никого, это не он, это подменыш. Зло в теле ребенка, эльфийское отродье, в груди которого нет никакого сердца. Королева отказывалась верить в подобные бредни, но он и правда изменился. Нет, бесстрашие и любопытство никуда не делись, но слуги стали замечать, что иногда он сбегает по ночам из замка прямиком в лес. И с каждым таким побегом в нем что-то терялось, что-то знакомое им — будто лес отбирал его память себе. Об этом, конечно же, доложили и Королеве, не обошлось без парочки лишившихся своих мест советников, но она своими глазами увидела сбегавшего в лес сына и последовала за ним. Ее не было неделю — и за это время во дворце царил хаос и горе, а вернулась уже с двумя принцами. Они были словно две капли воды, отражения в зеркале. Когда заговаривал один, другой подхватывал за ним фразу. Когда они бились на мечах, не было победителя. Во всем они были равны друг другу, кроме одного — любви матери. Ее сердце тянулось к своему ребенку, а подменыша отвергало как яд. А чтобы различить их, одному она повязала на запястье ленту. Почему бы не убить эльфийское отродье, спрашивали ее каждый день советники, почему бы не вернуть обратно в лес? Зачем нам терпеть эту тварь? Тогда лес пойдет на нас войной и все вы умрете, вот почему, отвечала она. Лес отдал мне принца только при одном условии. Если мы оставим и подменыша. Никто не требует любить его. Просто не говорите с ним, делайте вид, что его тут нет. И все поступили так, как сказала Королева. Все, до последнего бедняка. Лента — вот, куда они смотрели, кланяясь и улыбаясь. Всего лишь какая-то лента на руке. Кайло зажевал губу и, подняв свой стакан, прикончил его наполовину одним глотком. — Королева даже издала указ, что наследовать королевство будет тот, кто носит ленту. Каждое утро она приходила к сыну и сама перевязывала ее, меняя на новую, гладкую и блестящую от драгоценных камней. К подменышу она не прикоснулась ни разу, хотя он был так похож на нее. Но он будто не замечал того, что с ним, кроме брата, никто не говорит, что вслед ему сыплют серебряную пыль и творят отгоняющие волшебство знаки. Улыбался брату, смеялся над его шутками и никому никогда не причинил зла, разве что по неосторожности, как это умеют делать обычные дети. Жаль только, когда он вырос, возмужав, Королева внезапно осознала, что срок ее правления почти окончен. Королевству нужен новый Король. И все это время лес ждал, когда же вырастет его семя, когда превратится в дерево, что разломит дворец пополам, когда уничтожит род людской. Нельзя было оставлять подменыша тут, нужно было убить его еще там, в чаще. Она не брала с собой меча, лишь серебряную шпильку, что венчала ее роскошные поседевшие косы, и впервые направилась в покои сына-подменыша. Их там было двое. Оба они сидели на полу за шахматами, и, когда подменыш выиграл партию, принц развязал ленту и повязал ее брату на руку. Ладно, завтра твоя очередь быть любимым, сказал он подменышу. Или же это подменыш сказал ему? Они ведь были словно две капли воды, отражения в зеркале, лишенные различий. Почему, почему, почему, закричала королева. Как ты мог, сын, как? Как посмел делиться моей любовью с этой тварью? Она переводила взгляд с лица одного на второго, но не могла найти подменыша. Улыбаясь, они встали бок о бок и ответили в унисон — потому что мы оба умеем любить, мама. И умеем делиться. В дрожащем свете наполовину догоревших свечей лицо Кайло менялось, от грусти к безумному веселью, растянувшему уголки губ, а затем к ярости, будто темнота пыталась вылепить из него что-то одно, что-то истинное, что-то... Рей сморгнула, напрочь теряя тот момент, когда он потянулся к ее пустому бокалу и поставил его рядом со своим на журнальный столик, а затем придвинулся так близко, что их дыхание смешалось. Он был как Бен, совсем как Бен, и дело было не в глинтвейне, ударившем ей в голову, не в отсутствии нормального света. Он был Беном, с крохотной сеткой смешливых морщинок в уголках глаз, с трещинками на губах, с сизым от дневной щетины подбородком. — Мы оба, — он посмотрел на нее так, словно пытался запомнить лицо, словно она была бесценным сокровищем, словно собирался... Его губы прижались к ее рту, и Рей застыла, стиснув пальцы в кулаки — на плече все еще покоилась голова уснувшего за сказкой Бена, жесткие кудри щекотали кожу, но он же целовал ее. Мягко, влажно, с наслаждением втягивая и прикусывая нижнюю губу, жадно толкаясь языком все глубже, будто пытаясь отобрать у нее все дыхание до последней капли. Она не могла отстраниться, да хотя бы пальцем шевельнуть — голова кружилась от упоения этим совершенно запретным, безумным поцелуем, смешанного с алкоголем — не могла даже закрыть глаза. Это длилось целую вечность, пока Кайло наконец не отстранился, тяжело дыша. — Маленькое солнышко... — кончики его пальцем легонько пробежались по ее виску, вычерчивая линию по скуле и к самому кончику носа, совсем, как делал это Бен, когда играясь пытался собрать все ее веснушки и отобрать себе. — Засиявшее для того, кто так долго прятался в темноте. Прости. — За что? — Рей еле смогла выдохнуть, даже не слыша свой растерянный шепот за громким пульсирующим гулом в ушах. Мир сжался до размеров этого дивана, за пределами которого плескалась темнота, до рук, что обхватили ее намертво и не давали упасть. — Что лгали так долго. Он наклонился к Рей снова, и ее повело. Его прикосновений было много, слишком много, голодных и болезненных. Его ладони были везде, жаркие словно огонь, они гладили ее по волосам, по лицу, по шее, по груди, бедрам, замыкая внутри тесного кокона из двух тел. — Пожалуйста, не злись, — голос Бена, чуть более пьяный, раздался у ее уха. — Да, не злись, — прогудел следом Кайло, оставляя поцелуй на ее ключице. Она не могла злиться, это все казалось каким-то сном — болезненно-томительным, заполненным поцелуями, поглаживаниями и шумными вздохами, в которых она не различала свои и чужие. Вино кипело внутри, наполняя все тело пьянящим жаром, кто-то из них двоих — Бен или Кайло — помогли ей высвободиться из одежды, а второй расплел волосы, и усадил спиной к себе на колени, придерживая за раскрытые бедра. Она чувствовала ласковые укусы на плече, жаркое дыхание, толкавшееся в загривок, ладони, массировавшие груди, пока второй рот неспешно вылизывал ее внизу, заставляя вздрагивать и подаваться навстречу теплому языку. — Бен... — под ритмичными поглаживаниями, такими знакомыми, такими привычными, Рей жалобно всхлипнула, понимая, что скоро кончит, и они оба откликнулись. — Что? Она хотела его. Их, обоих, чтобы это длилось вечность и она никогда не покидала этого кокона из тел, надежно укрывшего ее от мира снаружи. И больше всего — кончить. Диван бы не вместил их троих, и под скрип отодвигаемого журнального столика теплые ладони подняли ее под мышки и уложили в уже дожидавшиеся ее объятия. Это был Бен или Кайло — горячий, растрепанный и со вкусом глинтвейна, апельсинов и ее самой на языке. Второй опустился сверху, придавливая и не давая сбежать, то и дело касаясь губами ее затылка. — Пожалуйста, — вцепившись в плечи того, кто был под нею, заскользила Рей, пытаясь потереться о член через одежду. Такой твердый, словно камень. Еще один прижимался сзади к ее обнаженным ягодицам, оцарапывая кожу грубой тканью ширинки. — Пожалуйста... Возьми... те меня. Оба. Она наконец стала заполненной, цельной — один удерживал ее на своем члене, даже не двигаясь, пока второй брал сзади, растягивая медленными аккуратными толчками. Они целовали ее, кусали, трогали, заставляя все тело ныть от наслаждения, передавая друг другу по очереди. Усаживали верхом или ставили на колени и локти, укладывали между собой, двигаясь в едином ритме, заставляя ее выстанывать их имена— Бена и Кайло — и содрогаться в оргазме. Все это было так, как и должно было быть всегда, с самого начала, Рей чувствовала это, приходя в себя между вспышками ослепляющего, пронизывающего удовольствия, пока они терзали ее, губами, языками, членами, все оттягивая собственное наслаждение. Довольствуясь тем, как она заходится в очередном спазме, накатывавшем, словно волна на берег, и размывавшем реальность. Бедра ныли от боли, от ладоней, стискивавших ягодицы, от того, как широко ей приходилось раздвигать их, впуская в себя сразу двоих. Позволяя владеть собой и разделить поровну. Они и правда лгали ей слишком долго — и за это следовало прибить их обоих, хотя любая другая девушка наверняка бы уже убежала в ужасе от всего этого — но Рей довольно улыбнулась, притягивая за волосы Кайло и сцеловывая с его губ гортанный стон, а затем обернулась к Бену, одаривая его точно таким же поцелуем. Теперь это была и ее любимая сказка.