2426 год. Холодные камни Арнора // Камень Эреха

Назавтра снег еще держался, мальчишки умчались, Таургона задержал старый лорд. – Денетор предложил мне сыграть с тобой в вашу столичную игру: «что ты думаешь на самом деле?» Так вот, что ты думаешь о походе к Камню Эреха? – Я не знаю горной погоды. Мне трудно сказать, насколько она переменчива и опасна. Но я бы страшился скорее снегопада, чем мертвецов. – Вы сговорились с Денетором?! – Нет, – искренне удивился арнорец. Старый лорд гневно сжал губы. Таургон заговорил примирительно: – Мой господин, я вчера сказал, что не стану просить провести нас на Эрех. Но ты спросил, что я думаю. Я думаю, что ты сам не слишком боишься погоды. Иначе не начал бы этот разговор. Горец хмурился и кусал усы. – А еще я думаю, – очень мягко сказал северянин, – что этот поход одобряет Денетор. А твой сын, господин, прославлен поступками неожиданными, но не необдуманными. – С чего ты взял, что он одобряет? – Ты сам мне это сказал только что, мой господин. Он тоже считает погоду главным риском. – Столица! – сверкнул глазами лорд Лаэгора. – Столица! Даже с близкими вы не способны говорить по-человечески! Таургон молча наклонил голову, прося прощения. – Что до мертвых, – сказал Денетор, подходя к ним, – я понял вот что. Не думаю, что среди пропавших был хоть один из потомков коренных лордов Ламедона. И уверен, в их числе не было ни одного потомка Элендила. Мертвые опасны простым людям, но не тем, чья кровь сильна. – Соглашусь, – сказал Таургон. Старый лорд в безмолвной ярости взглянул на сына. И выпустил свой последний резерв: – А женщин ты бросишь здесь? Мы уедем к Эреху, а они останутся? – Ни в коем случае, – отвечал наследник. – Мы все поедем в Калембел. Дорога займет пару дней. Там мы оставим дам лорду Ангбору, он будет счастлив принять их. Туда быстро слетится разная знать, так что будущего жениха для Митреллас сможет присмотреть не только матушка, но и Неллас. Она будет счастлива такой возможности, и не станет тревожиться из-за нас. Ну а мы поедем. Летом, конечно, мы бы доскакали за день-другой… а по зимней дороге – от Калембела до Горла Тарланга пара дней, и потом еще пара до Эреха. Учитывая непредсказуемость погоды – я бы пообещал дамам вернуться примерно через две недели. – Я рад, что ты вспомнил о зимней погоде! – резко сказал горец. – Надеюсь, смысл слова «лавина» еще не совсем позабыт тобой. Так почему бы не поехать летом? – А где будет Таургон летом? – парировал Денетор, вспомнив недавний разговор о снеге. – Кто-нибудь из нас знает это? – Это верно, – кивнул северянин, – я принадлежу Арнору, и он может позвать меня в любой час. И всё же я сомневаюсь, что мне придется до лета покинуть Гондор. Но я уверен в другом: наследнику дела не позволят уехать летом из столицы. Денетор чуть наклонил голову, благодаря за поддержку. Старый лорд переводил взгляд с одного на другого. Сколько он помнил, у его сына никогда не было друга. Никогда прежде. Мертвые от этих двоих точно разбегутся. А погода… будем надеяться, что повезет. Откликнутся родные горы высоким гостям и коренному лорду? Вечером «козлята» запрыгали и почти завизжали, узнав, что они всё-таки едут на Эрех. Совсем недавно в столице они были такими серьезными и почти взрослыми… а тут – бороды отпустили, а ребячество выплеснулось. Риан и Неллас сначала испугались, но Денетор был очень убедителен в своих рассуждениях. Как и всегда. Похоже, женщин успокоили не столько его слова, сколько тон. Твердый, уверенный тон. И то, что старый лорд не возражает. Раз они единодушны, значит, опасности действительно нет. Мальчишки по-новому осознали, что все они – потомки Анариона. Для них это всегда было – ну, родословной, ну, знатностью, ну, кто кому кем приходится… прежде они не задумывались о том, что в них – особая сила. А Боромир, оказавшись носителем и той, и другой крови, сиял гордостью без высокомерия, и Денетор шутил, что одного его вида мертвые испугаются… не подозревая, как спустя годы его слова окажутся пророческими. Завтрашний день был отдан на подготовку, на послезавтра назначен выезд. Дамы ринулась распаковывать тюки с нарядной одеждой, Неллас потребовала, чтобы «все мальчики» (подразумевая и Таургона) отдали ей облачение Стражей. Когда они вернутся от Эреха, в Калембеле наверняка будет праздник, и гвардейцы должны быть во всем блеске. Северянин безропотно повиновался госпоже и ушел к отцу Денетора. Не то что старому лорду была нужна помощь в сборах, скорее Таургон хотел поучиться, как принято собираться в горах. Меховая одежда, сапоги такие высокие, что пристегиваются к поясу, косматые плащи, в которых можно спать на снегу, вяленое мясо, овес для лошадей, фляги с огненным питьем… не считая мехов, корма коням и сухого творога – все то же, что собирали бы и на Севере. На их теплом севере. Вся еда для людей – на тот случай, если непогода застигнет их в пути. Так-то их ждет ночлег в селениях. Маленький отряд сопровождало несколько сильных плечистых горцев. С погодой везло, подмораживало, снег не превращался в грязь. А за небольшим перевалом его и вовсе не было, там зима мало отличалась от арнорской. То подальше, то совсем близко звонко пел свои песни Кирил, по склонам пробивалась молодая травка. Виды были завораживающими; далеко справа, на самом горизонте, виднелся многоверхий хребет: словно шипастая спина чудища из древних сказаний. Это и был Тарланг, за которым их ждал Эрех с Черным камнем. Дед Боромира показал внуку и его друзьям горных козлов на склонах, юноши мгновенно научились распознавать движения этих коричневых точек на серых скалах, так что всю дорогу теперь слышалось «Смотри, вот еще один!» – «Вон трое!» – «А там их пятеро… или нет, больше!» – «Да где? Я только одного вижу». – «Который на верху утеса? Ну вот, а теперь левее и ниже…» В лучах январского солнца Калембел выглядел веселым и чистеньким городком. Судьба не баловала его обилием цвета: серый камень стен и темно-серые крыши, но окрестные склоны зеленели и сейчас, а в самом городе было много деревьев, голых по зиме. На холме высился замок, предместья сползали к Кирилу, через который был перекинут каменный мост: полукруглая арка и башенки по обоим берегам. Лорд Ангбор выехал их встречать: видимо, Денетор или его отец послали гонца вперед. По счастью, никаких торжеств в честь их приезда Ангбор не устраивал (или был предупрежден о том, что этого делать не следует), так что гости спокойно разместились на ночлег, чтобы с рассветом мужчины отправились «в горы; вернемся – всё расскажем». На рассвете копыта пятнадцати коней процокали по мосту через Кирил. За спинами путников солнце еще не встало, но зубцы Тарланга уже поймали его лучи, сверкая розовато-оранжевым на фоне туч. Первым ехал старый лорд. Его седые волосы, раскинувшие по плечам, и белоснежная борода придавали ему вид величественный и почти царственный, он был хозяином в этих горах и частью их, а прочие – лишь гостями, и неважно, течет в их жилах ламедонская кровь или нет. За ним – Денетор с Таургоном. Северянин перестал уступать место «более знатным»; здесь, среди диких гор, имело значение лишь одно – опыт. Следом – Боромир и его присмиревшие друзья. Слова об осторожности были уже не нужны, юноши больше не перекрикивали друг друга, увидев очередных животных. Серьезные и нахмуренные, они не взялись бы объяснить, чем здешний путь опаснее того, по которому они пересекали Эред Нимрайс, но разницу между дорогой построенной и дорогой проложенной чувствовали отчетливо. Замыкали небольшой отряд шестеро горцев. Никакая сила не заставит их подняться на Эрех, но если фоур и йогазда едут туда – их долг сопровождать вождей. До границы жизни. Дорога шла круто вверх. Жизнь, в которой есть лорды, замки, города, весь прочий Гондор, осталась на левом берегу Кирила, за тем изящным мостом. Здесь властвовали не лорды, а фоурок, здесь плохо знали Всеобщий, а родным был древний язык, здесь о горах говорили как о живых существах, и запреты, которые в Калембеле могли бы показаться суеверием, а в Минас-Тирите вызвали бы смех, здесь были законом. Здесь время остановилось… или так никогда и не начало идти. Арахад почувствовал, что в родных лесах ему было уютнее. Даже во время войны, когда любое живое существо могло оказаться врагом. – А твои сборщики налогов, – спросил он у Денетора, – не добираются сюда? Тот покачал головой: – В этих местах редко бывает излишек, с которого можно брать налог. Если он окажется – его привезут в Калембел, обменять. Деньги здесь не значат ничего. В Калембеле какой-то налог натурой, может быть, и возьмут. А может и нет. – С голых скал налог собрать трудно? – улыбнулся Таургон. – Вот именно. Дорога, сперва сильно удалившаяся от Кирила, снова подошла к нему: здесь река делала петлю. Кирил, «Резец», в этих местах полностью оправдывал свое название: ущелье, на дне которого он бурлил, было узким и глубоким даже по горным меркам. Выше по склону виднелось селение; это означало, что половина пути до Тарланга позади. Здесь, когда шла речь о западном перевале, говорили «Тарланг», избегая называть его «Горлом»: проглотит. Впрочем, ужин в этом селении мало отличался от тех, чем их потчевали в восточном Ламедоне. Разве что ягненок был не таким жирным и в каше больше потрохов, чем проса: злаки здесь росли плохо, а мяса бегало изрядно. Таургон понял, что, если им не понадобятся собственные припасы, то на обратной дороге они раздадут их. Если не понадобятся. В Лаэгоре в это верилось легко. Здесь… сложнее. Назавтра дорога резко свернула к горам, а потом, обогнув обледенелые утесы, – на север. Снова стал слышен Кирил. По левую руку черными зубцами высился Тарланг. Они были у его подножия. Опять селение, ужин, тревожный сон. На рассвете их ждал подъем. Чем глубже они уходили в горы, тем спокойнее и увереннее становился старый лорд. Тем сильнее хотелось называть его по-горски фоур. Казалось странным, что он в Лаэгоре отговаривал их от похода. Вот уж ему-то здесь точно было нечего опасаться. На Тарланг поднимались пешком. Тому было две причины: легче коням и безопаснее людям. Конь может поскользнулся, упасть... Что будет тогда со всадником? В дело пошли притороченные к седлам посохи с железными наконечниками, незаменимая вещь в пути по горам. И донельзя своевременным оказалось искусство успокаивать лошадей, о котором Таургон так недавно рассказывал Боромиру и мальчишкам. Сам он шёл вторым, подавая пример, руку держал на холке коня и, чуть тот начинал тревожиться, когда снова скользили копыта, дунадан негромко повторял "Аланваро, все хорошо*", передавая коню свою уверенность и спокойствие. Денетор был готов поспорить, что северянин этому выучился у эльфов. Вид Таургона ободряюще действовал на гондорцев, мальчишки были уверены, что все будет хорошо и никак иначе, их убежденность действовала на коней лучше, чем все эльфийские слова на свете. Думали о конях. Кроме их спокойствия или волнения, ровного или опасно засбоившего шага для путников сейчас не осталось ничего. Солнце поначалу светило им в спину, так что их тени бежали на перевал впереди них, норовя побыстрее одолеть опасный путь; теперь оно было слева. Что ж, не бьёт в глаза - и хорошо. Хода времени они не замечали, усталости не чувствовали. Главное - кони. Потом как-то сразу стало темнее...уже вечер? а разве не рано? Но нет, это просто сдвинулись скалы. Горло Тарланга. Идти стало тяжелее. Снегопад, который так радовал их в Лаэгоре, здесь обернулся занесенной тропой. По колено или глубже. Хорошо хоть, что снег сухой. Ещё выше по тропе. Еще глубже снег. Мальчишки начинали понимать, во что же они ввязались, решив идти в горы зимой. Впрочем, радость их от этого не уменьшилась, а гордость так и вовсе поднялась выше перевалов. Старый лорд шел, вслушиваясь в лёд и камень под ногами. Таургон хорошо знал эту сосредоточенность, когда ты словно кожей ощущаешь весь мир вокруг, когда ты думаешь не головой, а телом, когда ты чуток и насторожен, словно дикий зверь, и мудр как зверь. Горец понял то, о чем думал и Таургон (а скорее всего – и не он один): снег глубок для людей, но он скрыл лед. Можно садиться верхом. Фоур с легкостью не по возрасту взлетел в седло, отряд радостно последовал его примеру. – Это пока ещё только Тарланг, – усмехнулся он, обернувшись к северянину. – До Эреха в лучшем случае два дня пути. Тот бесстрастно кивнул. – Лишь бы мороз продержался, – серьезность арнорца оказалась заразительна, горец перестал шутить. Без слов было понятно: растай это всё, и им не то что до Эреха, им до Калембела бы добраться. Но в середине января оттепели не бывает... Стоп. Не думать об оттепели и тем более не произносить это слово. Старый лорд им строго объяснил перед выездом: в горах нельзя говорить о том, чего не хочешь, а то накличешь. Говорим о нужном: о морозце. И о спокойной погоде. Верхом не стало быстрее, но хотя бы можно отдохнуть и оглядеться. Изнутри Горло не выглядело каким-то ужасным, так, что и имени этого ущелья не произнести. Скалы и скалы. Южные, как и положено, в соснах – красивых и заснеженных, – на северных не растет ничего. Ни мрачности, ни кровожадности не ощущалось. Может быть, действительно это ущелье назвали Горлом только за узкий проход? а то бы какая-нибудь Пасть была, хребет ведь действительно как зубы... ...не думать в горах о дурном. Старый лорд остановил коня. Таургон подъехал и замер. Они были на седловине перевала, но радость от достигнутого сейчас не значила ничего - по сравнению с невероятным зрелищем, развернувшихся перед потомком Исилдура. Во весь горизонт шли горные пики. Белоснежные и золотые в лучах солнца, голубые вдалеке, они словно состязались друг с другом, кто из них выше, прекраснее и опаснее, и где-то далеко на северо-западе царил не знающий себе равных Тараэгас , перед которым и величие Миндоллуина меркло. Эред Нимрайс изумляли тех, кто подъезжал к ним с севера, но насколько величественной представлялась северная гряда равнинным жителям, настолько сейчас она оказалась скромной по сравнению с подлинным сердцем гор. И все же отнюдь не эта могучая красота заставила Арахада на миг забыть обо всем. Склоны гор были где совершенно белы от снега и льда, где серели камнем, даже деревья на южных склонах были не слишком темны, окутанные белым. Пронзительно голубое небо, золотые лучи...и посреди этого сияющего царства - единственное чёрное пятно. Он. Кажущийся очень близким отсюда, возможно потому, что был черным среди царства света. Снег на нем не держался, хотя все вокруг было заметено. Сначала это удивляло, а потом ты понимал: только так и может быть. Это камень иной природы. Раньше ты хотел увидеть его потому, что с ним связана история твоего рода. А теперь, въяве узрев, насколько он другой, ты не успокоишься, пока не коснешься его рукой. Ради него самого. – Фекэтэ кё, – услышал Арахад голос старого горца. Эти два слова он понял без перевода. – Я первый раз вижу его зимой. Не знал, что он не держит снега. Не знал... а должен был догадаться. Один за другим на перевал поднялись остальные. В молчании глядели на цель их пути. И все легенды, связанные с этим камнем, как-то сразу перестали быть легендами, прекратившись в смутные отголоски былых времен, отголоски, в которых многое утрачено, а многое искажено – не по злому умыслу, а просто слишком давно это было. – Поехали, – сказал, наконец, Денетор. – Мы, кажется, собирались не посмотреть, а добраться до него. Спуск с Тарланга был медленным, но довольно коротким и безопасным. К ночи путники добрались до очередного селения. Здесь и начались неожиданности. Жители высыпали им навстречу. Они наперебой принялись расспрашивать старого лорда: даже летом путники в этих местах были редкостью, что уж говорить о зиме?! Разобрать в их гомоне хоть что-то было трудно, но сейчас не требовалось ни чуткого слуха, ни знания языка. «Куда? Зачем?! И почему сейчас?» Фоур ответил им. Он резко произнес одну короткую фразу, и Таургон услышал «фекэтэ кё». Воцарилась тишина. Горцы отстранились от столичных со смесью почтения и ужаса. Но переночевать пустили, накормили… и спасибо. Прошел еще один день, самый спокойный на этом пути. Тропа петляла меж холмами, которые в Арноре звали бы горами, сначала ощутимо ведя под уклон, к вечеру слабее. Опять селение, вопросы, ночлег. Ночью спали беспокойно, что-то тревожило, но как сквозь сон разберешь – что? А утром, когда открыли дверь, за нею до половины высоты проема была снежная стена. В наглухо закрытом горном жилище, где летом окна похожи на бойницы, а зимой их и вовсе нет, – в нем не услышишь ночной метели. Им оставался один переход до Эреха. Они рассчитывали к вечеру быть в селении у подножия, оставить там лаэгорских горцев и лошадей… Чтобы хоть что-то делать, они помогали хозяевам расчищать входы в дома. – Лошади не пройдут по такому снегу? – спросил Таургон старого лорда. – Дело не в лошадях, – ответил фоур. – Дело в Эрехе. Восточный склон очень крут, после метели он непроходим. – Примчалась, завалила и улетела… – проговорил арнорец. – Никак не привыкну, что у вас так быстро может смениться погода. Не говорить же о том, что мечта оказалась недоступной. Мальчишки – и те держатся. Кусают губы, но держатся. Старый лорд ушел переговорить со здешним старейшиной. О чем? О том, какие непогоды впереди и как им возвращаться назад? Им еще повезло, что дом, в котором они остановились, был входом на юг: те, что дверью на север, занесло по крышу, их изнутри не откопать. Стражи пошли помогать здешним освобождать их сельчан из снежного плена. Продумано это у них: все дома входами в разные стороны, какой-нибудь точно не заметет даже в страшный буран. Солнце было высоко, когда старый лорд собрал их. – Вы по-прежнему намерены идти на Эрех? – строго спросил он. – А есть путь? – ответил за всех Боромир. – Метель шла с севера, – сказал фоур, – в этом нам повезло. Южный склон чище других. И там есть селения. Если мы будем идти от одного к другому, мы поднимемся довольно высоко. Ну и снега там – в самом глубоком месте по пояс, но снег сухой, пройти сложно, но можно. – Ну так идемте, – сказал Арахад. – Раз дорога есть. – Лошадей придется оставить, – наставительно произнес старый горец. – На горной тропе, где снегу ей то ли по бабки, то ли по колено, лошадь обуза, а не помощник. И это если не покалечится. Так что весь груз берем на себя. Груз изначально так и был рассчитан на то, что его, может быть, придется нести самим. Да и не было в тех вьюках почти ничего, кроме запаса еды на непредвиденный случай. Которого у них пока не случилось, и то хорошо! Оставив лошадей и овес для них, маленький отряд начал путь по южному склону Эреха. Порядок их теперь сменился. Впереди, по снежной целине, шло шестеро горцев. Более чем уверенные даже на заметенных тропах, они безошибочно определяли, где можно пройти, а где окажется то самое глубокое место. Сухой снег они скорее взрыхляли, чем утаптывали, но после них хотя бы было ясно, куда ты ставишь ногу, – на тропу или на камень. Позади них шли старый лорд, Денетор и Таургон. Фоур иногда что-то говорил на родном языке своим: без перевода понятно, что советовал, как лучше выбрать путь. По сравнению с подъемом на Тарланг, путь показался легким. Все поглядывали на поднимавшиеся справа склоны Эреха. Все понимали: приди они сюда летом не понадобилось бы ни горцев-помощников, ни этого обхода. Они бы за меньше чем день дошли от селения, где оставили лошадей, до вершины. Безумием или мудростью было решение не откладывать до подходящего времени? Где грань между упрямством и упорством? Каждый спрашивал себя, и каждый говорил: мы пошли – и значит, поднимемся. Мы поднимемся, и это будет недаром. Они шли короткими переходами, сберегая силы для подъема. Четыре селения на склоне. Четыре дня пути. Четыре тропы взрыхленного снега. Четыре раза жители выходят им навстречу и испуганно спрашивают то, что понятно без перевода. Четыре раза фоур отвечает им одной и той же фразой, Арахад почти запомнил ее. Вечером он спросил Денетора: – Послушай, ты же знаешь здешний язык? – Очень мало, – качнул головой тот. – Так, отдельные слова. А что? – А как переводится: «хива-что-то-там неки фекэтэ кё»? Денетор нахмурился и переспросил, произнеся, по мнению арнорца, с удивительной легкостью: – Хиваташукат неки эфекэтэ кё? Это? – Оно самое. – «Их призывает к себе Черный камень». Арахад несколько раз кивнул, оценивая, насколько точно и понятно объясняет старый лорд их безумный поход. – Здесь не Минас-Тирит, – добавил Денетор, – здесь говорят правду. Сразу и всю. – Поговорим? – подошел к ним его отец. – Пока мальчишек здесь нет. Боромир со товарищи были увлечены искусством свежевания ягненка. Они, конечно, знали, что мясо, прежде чем попасть на стол, бегает на четырех ногах, но смутно представляли, что именно происходит с ним между началом и концом обеденного пути. – Поговорим, – хмурясь, ответил Денетор. Арахад понял, о чем. Он и сам это замечал. Для тех, чья жизнь – непрерывные переходы по горам или ежедневные упражнения на фехтовальном дворе, – для них этот поход затянут, но не труден. А для того, кто тридцать лет провел за письменным столом?! Денетор азартен, но его нельзя обвинить в недальновидности. А это значит – он понимал, на что идет. Понимал, что, может быть, придется идти пешком. Понимал – и? То, что сегодня он начал уставать, Арахад заметил. По-другому опирается на горный посох с железным концом, идет то нахмуренный, а то губы беззвучно шевелятся: то ли ругается, то ли бодрые песни поет. Это да, это помогает. Устает, но пока не отстает. А завтра подъем на вершину. И горцы не будут разбивать целину перед ними. – Сможешь? – спросил отец. Денетор пожал плечами: странный вопрос. – Склон некрутой, но надежнее идти в связке, – продолжал отец. – Ты отстанешь, мы это знаем. Так что пойдете вдвоем. С кем? – Со мной, разумеется, – ответил Арахад. – А не с Боромиром? – нахмурился горец. – Со мной, – твердо сказал арнорец. – Боромир хоть и сильный, но молоденький. Ему пока рано. – А как же «жизнь научит»? – не унимался старый лорд. – Вот пусть и учит. Вряд ли ему когда доведется на себе отца тащить. – Боромир не готов к этому… – Таургон помолчал, потом заговорил медленно: – Мой господин, я думаю, ты испытываешь меня, а не споришь. Я понимаю: на заснеженном склоне может случиться всё, а жизнь Денетора – это не просто жизнь твоего сына. Это жизнь, которая нужна всему Гондору. А ты должен доверить ее тому, кто никогда не ходил по горам. По спокойному, уверенному тону арнорца оба чувствовали, что разговор можно и не продолжать: наследник Наместника Гондора благополучно поднимется на Эрех, как и должно быть в таком небольшом приключении во время зимнего отдыха в горах. Разговор можно было не продолжать, но оба гондорца внимательно слушали: хотелось узнать, что именно будет говорить этот северянин. – Да, я никогда не ходил по горам, – продолжал Арахад. – Но я ходил по болотам. Там по-другому, но… похоже. И там были орки. Это было уже после победы… – он вздохнул. – Ну как… победы. Победа – это когда отец с Хэлгоном выследили главарей орков. Война тогда действительно прекратилась, командовать орками стало некому. Но орки ведь не войско. Те, кто знал о гибели вожаков, бежали в горы. А те, кто не знал… мы лет десять еще гонялись за ними. Старый лорд задумался, сколько лет арнорцу. Если он в Цитадели одиннадцать, десять лет сражался с орками… нет, это он десять лет после победы сражался, а сколько было до нее? В общем, «слегка за тридцать» никак не получалось. – Нам не повезло однажды. Нас было немного, пара дюжин. А орков оказалось где-то втрое. То ли разведка у нас сплоховала, то ли к оркам пара шаек вдруг подошла… в общем, нам оставалось только одно: бежать и в рассыпную. Со мной бежало трое. Одного ранило: орки стреляют плохо, но попадать всё же попадают. А от подранка они звереют. Ну я и повел наших в болото. – Знакомое? – уточнил Денетор. – Незнакомое, – качнул головой Арахад. – Просто я тогда сам уже как зверь был, чуял: пройдем и выживем. Ну и повел. Наугад, от островка к островку. – А орки? – спросил старый лорд. – За нами, – пожал плечами арнорец. – И многих затянуло? – приподнял бровь Денетор. – Я обернуться не мог. Но крики были, да. – А потом что? – старый лорд позабыл про все свои тревоги и завтрашний день. – Дней десять сидели на островке в глубине болота. Нашему – рану вылизывали, по-звериному. На нем тогда и зажило, как на звере. Сами лягушек ловили и ели. Сырыми. Костер развести боялись, выдаст же. – Орки на вас охотились по-прежнему? – спросил Денетор. – Конечно. Я же говорю: они от подранка разум теряют. – И как же вы выбрались? – Повезло, – Арахад словно извинялся, что дело было решено удачей. – Было несколько солнечных дней. Я решил: выбираемся. Ну и пошли обратно: от островка к островку. Чуть на наших орков и не нарвались. Они слабые, им при таком свете плохо… но дозорного оставили. Арнорец вздохнул: – Мы еле сдержались, чтобы и его не тронуть, и их не перерезать. Но нельзя было: риск. Мы болотной сапой мимо них проползли, потом к нашим… до ближайшего схрона. Раненого с рук на руки отдали, про орков у болота рассказали, а сами потом повалились где стояли, и проспали кто два дня, кто три. Таургон вспомнил, что он всё-таки в Гондоре, и не стал рассказывать о том, что, когда он проснулся, его ждало два свежих отряда и вести от разведчиков, проверивших не только край болота. – И как тебе не скучно годами стоять под Белым Древом? – спросил старый лорд. Арнорец улыбнулся: – У нас сейчас мир. Не то, что после победы было, а настоящий. И я могу просто годами стоять под Белым Древом… вам не понять, какое это счастье. Денетор ответно улыбнулся. Его отец кивнул. – А насчет Боромира, – вернулся в сегодняшний день Арахад, – я скажу так: когда он будет готов, у него в глазах будет понимание. Разум еще ничего не знает, да и откуда ему знать, а тело уже всё чувствует, все движения уже известны наперед. Я видел такие взгляды, поверьте мне. – Здесь нет войны, – отвечал старый лорд, – но такие взгляды видел и я. Ты прав, Боромир пока думает головой. Ему действительно рано. Каждое утро для Денетора начиналось одинаково: он брился. Даже в этом походе. Даже когда им пришлось оставить лошадей. Бритва занимает в дорожном мешке не так и много места. Сначала Таургон думал, что наследник делает это из-за мальчишек: показать им, что воспитанный человек остаётся таким в любых условиях. А потом арнорец понял: нет. Денетор определил однажды круг значимых для него вещей, больших и малых, и чистый подбородок вошел в этот список. А раз это нужно – значит, будет всегда. И не горному походу это изменять. С рассвета хлебнули горячего чая из запасов Таургона (даже Денетор изменил своей нелюбви: бодрила эта черная гадость отлично), связались веревками – семеро и двое – и пошли. Какие указания фоур оставил своим горцам – Арахад не знал, да и не интересовался. Рассвет был ясным и холодным, с погодой им определенно везло. Склон оказался довольно крутым для арнорца, в многочисленных скальных выступах, и фоур легко задавал тропу, ведя их от одного голого камня к другому. «Как от островка к островку на болоте», – мысленно улыбнулся Арахад, вспомнив собственный ночной рассказ. Они с Денетором пока не отставали, идя следом за хмурым Садором; самого сильного из юношей фоур почему-то поставил последним. Сам Таургон взял бы его вторым, а замыкающим – Боромира. Ладно, будем считать, что старому лорду виднее. Стало совсем светло, но солнца еще не было видно из-за Тарланга. Зубчатый хребет, словно низкая крепостная стена, прикрывал восточный горизонт. И всё было почти как в родных лесах: думать не головой, а ногами (и железным острием горного посоха), подстраиваться под шаг более слабого товарища и делать это так, чтобы он не заметил. А орков нет и высматривать их не нужно. Прогулка! Про прогулку было шуткой. Арахад знал, что впереди их ждало нечто серьезнее всех орков на свете. Не опаснее. Серьезнее. Хива-как-его-там неки эфекэтэ кё. Запомнить эту фразу так и не удалось, но дело не в словах, а в смысле. Точнее не скажешь. Он действительно призывал их. Его – точно. Денетор думал о том, каким был этот человек в своих лесах. На своей «войне после победы», Наследник обязан быть первым из воинов, взрослый наследник – первым из командиров. История про лягушек впечатляет, но это маленький отряд, бросившийся врассыпную. А чем он командовал обычно? Наверное, именно этой мелочью. Леса, там с войском не развернешься. А если на просторе? чем бы он мог командовать? – сотней? тысячей? армией? с хорошими советчиками быстро освоился бы. А то и без них. Идет же он по горам как по своему болоту. Внезапно солнце ударило им в глаза. Оказывается, не так и мало они прошли. Селение далеко внизу, Тарланг стал выше и больше не заслоняет им солнца. И почти не устал. Хорошо. Хотя они – все девятеро – идут небыстро, первая связка недалеко ушла. Наивно, несерьезно думать о нем как о Короле. Всё решено, всё сказано. Молча сказано, и это весомее любых слов. А всё-таки: он смог бы командовать армией? Сам сражался во главе крошечного отряда, а сколько таких уходило в бой по его приказу? За эти «лет десять», которые уж точно больше десяти. Снега становилось меньше, но идти тяжелее. Склон круче? Или подбирается усталость? Он не переоценивал свои силы, он точно знал, что если придется идти пешком – его надолго не хватит. И еще он знал, что обязательно найдется выход. Таургон почувствовал, что спутник начал слабеть; пошел рядом. Взглядом показывает: всё хорошо. Разумеется, хорошо. Эти сложности у нас изначально запланированные. Да и не начались они толком. В молодости лазал по Миндоллуину, сначала один, потом с Неллас. Жениху с невестой оставаться наедине – не принято, уходить вместе в горы – тем более, но он нашел выход: с ними отправлялся дед. Смирная лошадь довозила Барахира до какого-то уступа с красивым видом, слуги разбивали лагерь до вечера, а они с Неллас двумя козлятами убегали вверх. И целовались тайком за уступом скал. Наместник, разумеется, самым старательным образом ни о чем не подозревал. В Минас-Тирит он возвращался счастливый и помолодевший; видимо, вспоминал подобные хитрости времен собственной свадьбы. ...потом он еще лазил по утесам с Барагундом. А с Боромиром – уже нет. Сейчас первый раз в горах вместе, хотя далеко ли до Миндоллуина? Дальше от Минас-Тирита он не стал. Нет времени? – отговорка для глупцов. День найти можно всегда. Просто не о том думаешь. Боромир – с наставниками, с братом, с Таургоном, а ты? – а ты всегда занят. Вот теперь и идешь к Эреху всё медленнее. Хорошо хоть, что он рядом. Молчит, но молчит так, что сил прибавляется. Первая связка ушла от них на пару витков тропы. Вдруг Галадор поскользнулся, горный посох вырвался у него из рук, юноша упал, увлекая Митдира... и тут Таургон понял, почему старый лорд последним поставил Садора. До сегодняшнего дня арнорец полагал, что этот молчаливый и словно стесняющийся своей силы юноша слегка привирал, рассказывая о своих охотах в родных горах. Напрасно! Откуда, как к его медвежьей силе добавилась стремительность зверя? Еще не успел упасть Митдир, как Садор вонзил свой посох между камней (как смог разглядеть ее?!) и встал скалой. Голову связки точно так же держал фоур и безотчетно скопировавший движение деда Боромир. Упавшие медленно поднимались. Повезло: отделались ушибами. Дважды повезло: посох Галадора застрял в камнях совсем рядом – так взрослый ловит мячик, укатившийся у неловкого ребенка. Мысль, что посох юноши гора именно поймала, никому не казалась шуткой. Фоур махнул рукой, указав на две площадки: мы отдыхаем там, вы – тут. В несколько шагов обе связки дошли до мест своих привалов. – У твоего отца глаз сокола, – сказал Таургон. – Я не подозревал, что Садор способен на такую быстроту. – Горы вообще раскрывают людей, – отвечал Денетор. – Я знал эту истину, но последние годы стал забывать ее. Забывать в делах. А Садор… да, теперь Боромир будет точно знать, кому доверить тыл. Хоть отряда, хоть войска. Как ты думаешь, выйдет из Садора хороший командир? – Он внимательный, – согласился Арахад. – И умный. Только медлит. – Как он медлит при настоящей угрозе, мы все только что видели. – Это было неожиданностью для него самого. – Вот и отлично, – кивнул Денетор. – Мнение о себе полезно иногда менять в лучшую сторону. Передохнув и убедившись, что никаких повреждений серьезнее ран на самолюбии упавшие не получили, обе связки пошли дальше. Солнце было на юге. Тарланг закрыл полнеба на востоке, внизу стали видны не только селение, откуда они вышли, но и все те, в которых останавливались прошлыми ночами. Шли медленнее: фоур подстраивался под шаг Галадора и Митдира, вынуждая к этому и остальных юношей: меньше устанут, меньше риск, что поскользнутся тоже. Арахад видел, что сам старый лорд способен еще долго идти в прежнем темпе. Денетор заметно уставал. Арнорец шел с ним рядом, пока лишь поддерживая безмолвной уверенностью; на узких местах пропускал вперед. Он впервые видел человека, который не был воином, но обладал силой духа неменьшей, чем у лучших бойцов. Если Боромир после этого похода не будет восхищаться отцом, то придется объяснить парню подлинную разницу между сильным и слабым. Впрочем, наверняка не понадобится. Когда они встречались взглядом, гондорец чуть усмехался: всё в порядке, неприятности по плану и в пределах допустимого. Арахад отвечал едва заметным кивком: да, так и есть, Камень лежит две с лишним тысячи лет и никуда не денется. Дойдут. Не спеша дойдут. А летом бы на весь подъем у них ушло часа два? три? ладно, что гадать о лете. Поднимутся сейчас. К ночи должны подняться. Первая связка ушла сильно вверх, но Арахад не торопился. – Отдыхаем, – велел он. Самый могущественный человек в Гондоре безропотно повиновался. Умылся снегом, пожевал его, проглотил. Привалился к скале, но садиться не стал: знал или чувствовал, что вставать будет тяжелее. – У меня к тебе просьба. – Ау? – откликнулся арнорец. – Расскажешь Боромиру про эти свои болота? – Почему бы и нет. Будет представлять войну не только в плеске знамен и блеске доспехов. – Блеске знамен и плеске доспехов, – хмыкнул Денетор. – Только не говори ему, что и мне об этом рассказывал. – Ладно. – Я хочу узнать, – объяснил он, – что Боромир запомнит из твоего рассказа. Он прибежит ко мне с сияющими глазами, а я послушаю. – Про лягушек он запомнит. – Посмотрим, – качнул головой наследник. – И кстати, каковы были на вкус те лягушки? Таургон честно попытался вспомнить, пожал плечами и ответил: – Еда… Солнце было еще довольно высоко над западными горами, время в запасе есть… но это не повод его терять. – Пойдем. – Подожди. Дай отдохнуть еще немного. – Нет, – решительно сказал Арахад. – По-настоящему отдохнуть ты не сумеешь всё равно. А запал пройдет. Пошли. Дойдешь на злости. Отдохнешь у Камня, это я тебе обещаю. – Слышишь его? – Слышу. Оторвать спину от скалы, стиснуть зубы и сделать первый шаг. Второй будет легче. Идти по горам в темноте – безумие. Хуже, чем безумие, – беда. А это значит – не «они», а он должен подняться на вершину до темноты. Должен. Значит, сможет. Держать в руках весь Гондор можешь? можешь. Ну так возьми в руки самого себя. Отец и мальчишки ждали их высоко наверху. Оттуда, наверное, уже видна вершина и Камень. Первым, конечно, к Камню должен подойти Таургон. Вот и нечего его задерживать. Рука северянина стиснула твой локоть. Идти стало заметно легче. – Думай только о Нем, – голос арнорца был убедительнее приказа. – Не об отряде, не об усталости, не о дороге. Ты не упадешь и не поскользнешься, я обещаю тебе. – Я потащу Гондор, а ты потащишь меня? – усмехнулся Денетор. – Шутить будешь потом. Сейчас не отвлекайся. Думай о Камне. Он откликнется тебе. Он ждет их на вершине, черный шар – и снег не держится на нем. Почему? Соскальзывает с поверхности гладкой, как у его меньшего брата на Амон Анвар? Откуда ты знаешь, что камень на могиле Элендила такой же, как на Эрехе? Почему на нем не тает снег? Он теплый? Ты поднимешься к нему, ты коснешься его рукой – а он окажется теплым. Кто мог подумать, что Камень несет зло?! Зло в людях, как и добро, и гордость, и мудрость, и всё прочее. В Камне только сила. Повезли бы из Нуменора Камень, будь в нем зло?! Стал бы Исилдур брать клятву верности на том, что заключает в себе лихо?! Лишь невежды, балующие себя досужими разговорами о мертвецах, могут сказать такое. Исилдур был неправ, обратив мощь Камня к проклятию. Это место должно было стать святыней, подобной Амон Анвар. Подобной, но иной: не сокрытой, не тайной. Святыней равно для нуменорцев и горцев, для их потомков, в которых крови перемешались так, что они зовутся только гондорцами и не иначе. Они все веками поднимались бы к Черному Камню за помощью и поддержкой… всё это перечеркнул Исилдур вспышкой своего гнева. Поистине: у великих людей – великие ошибки. Они поднялись на уступ, где их ждали отец и мальчики. Старый лорд кивнул арнорцу, и тот пошел первым, продолжал крепко сжимать локоть Денетора. Солнце садилось. Они успели до темноты, успели с запасом. Снег на вершине золотился, от Камня падала длинная темно-синяя тень. Сам он тоже сиял по краю золотом, словно то тепло, которое чувствовал Денетор, из незримого стало явным. Он внушал трепет. Тот трепет от соприкосновения с высшим и непостижимым для человека, который испытывали все поднявшиеся на Амон Анвар. Трепет, не унижающий тебя, не превращающий в червя, но напротив: дающий ощутить в себе частицу огромной Силы, и, осознав себя частью Ее, устремиться ввысь. Устремиться, зная, что ты никогда не достигнешь цели, и всё же это стремление и есть твой Путь. Арахад шел, позабыв о том, что это заснеженная гора, позабыв о непроложенной тропе и обледенелых камнях; рука его по-прежнему сжимала локоть Денетора, и гондорец не чувствовал ни усталости, ни боли в мышцах, отвыкших от таких тягот. Им казалось так важно дойти к Камню на закате, успеть коснуться его прежде, чем уйдут отблески Света Запада. Они успели, все девятеро. Камень – шар в два их роста, до половины врытый в землю, – не отражал закатного пламени, оставаясь глубоко-черным, и при первом прикосновении был холодным, как и положено в зимних горах. Но чем дольше их руки лежали на его гладкой поверхности, будто вчера отшлифованной, будто не отданной во власть непогод эти века – чем дольше их ладони лежали на Камне, тем сильнее они чувствовали тепло, идущее из глубины огромного шара, и жар собственных сердец откликался ему. Они смотрели на лучи заката над горами и были так счастливы, как никогда прежде – и никогда потом. Солнце скрылось. Оранжевое зарево над горами медленно бледнело и, наконец, погасло. Но ощущение тепла, идущего от Камня, не покидало. Девятерым не было холодно. О еде они не думали. Горсть снега в рот заменила им пищу, бесцельно лежащую в заплечных мешках. Они касались Камня, иногда то один, то другой почти ложились на его поверхность – так приникают к груди старого друга, слушая его сердце… они были каждый наедине с этой древней святыней. Стемнело. Вызвездило. Арахад стоял, положив руки на Камень и вслушиваясь в тишину. Дунадан ощущал, как в нем самом что-то меняется, словно он становится более собой, чем был прежде, словно он стоит перед дверью – закрытой, но не запертой – и достаточно одного шага, одного усилия, что он обрел то, что его память и его право. Достаточно одного усилия воли. Арахад сделал этот шаг… …и пламя обожгло его. Вокруг него кипела битва. Люди, эльфы, орки смешались в беспорядочной и беспощадной схватке, где уже не было отрядов и знамен, где невозможно было расслышать не то что приказ командира, а даже и звук рогов. Орки, перепуганные тем небывалым, немыслимым, что произошло только что, пытались бежать; а эльфы и люди, устрашенные не менее своих врагов, в ослеплении ужаса и ярости действовали скорее на пользу противникам, чем во вред им. Но всего этого не существовало для тебя. Твою руку огнем жгло Кольцо Врага, полыхали буквы, складывающиеся в слова на незнакомом языке; эту боль в другой день ты назвал бы нестерпимой, но сейчас не замечал даже ее. Рядом с тобой стоял Элронд. Он был не таким, как ты-другой помнил его: моложе, решительней. Отвагой горели его глаза. – Уничтожь его! – крикнул тебе Элронд. – Сожги его в пламени, из которого оно вышло! И ты ответил: «Да». Ты чувствовал чудовищную силу, заключенную в этом тонком золотом ободе, ты знал, что она – зло, и понимал, что не сможешь совладать с нею. Кольцу не стать вирой за отца и брата, как тебе показалось в первое мгновение; сохрани его – и победитель превратится в побежденного. Тебе достало сил сокрушить Саурона – достанет духу и уничтожить его творение. В склоне вулкана виднелся проем. Щель. Багровые сполохи освещали ее края. Ты пошел туда. В правой руке ты зажал Кольцо, а в левой был только обломок отцовского Нарсила – слишком малое оружие для пути, на котором всё еще кипела битва. Но меч тебе и не понадобился. То ли чувствуя, что ты несешь, то ли пугаясь твоей решимости, сражающиеся разбегались с твоего пути. Ты вошел внутрь Горы. Душащий, отвратительный запах недр вулкана оглушал, жар жег кожу – но разве это могло остановить тебя? Ты встал на краю пропасти и бросил Кольцо в багровую лаву. Едва оно коснулось сонно дышащей смерти, как та ожила. От Кольца лава пошла волнами, стремительными, как прибой. Оранжевые, желтые, алые, изжелта-белые, они бурун за буруном поднимались к утесу, где ты стоял. Ты бросился прочь от огненной смерти, выбежал на склон – и замер. Ты понял, что натворил, послушавшись Элронда. …еще можно было успеть взобраться вверх по склону, в надежде, что лава выплеснется из Роковой Щели, а не дойдет до горла кратера. Ты мог надеяться спасти свою жизнь, но ты не стал этого делать. Ты погубил их всех, так раздели участь с ними. Лава выплеснулась на склон, и ты погиб первым – страшно и мгновенно. Но, погибнув, ты, словно карой за роковую ошибку, сохранил сознание. Сражающиеся бросились бежать. Сообразительные лезли вверх, на склоны кратера, остальные в ослеплении спешили вперед, сталкиваясь с теми, кто еще бьется и не осознал, что главный враг теперь – Гора. Главный враг – и единственный победитель в этой битве и в этой войне. Быстрота выручала эльфов, они взбирались на скалы и уступы дальнего конца долины. Те, кто был ближе к Ородруину, лезли на склоны – но огромная гора вдруг оказалась мала для множества всех, кто пытался спастись, и у подножия снова вспыхивали схватки – люди и эльфы не пускали орков, а орки еще и дрались со своими. По склонам Ородруина лезли и карабкались выше, выше, выше, надеясь уцелеть… но из трещин кратера уже сочились ядовитые газы, всё гуще, всё сильнее, над жерлом поднималось черное облако, и ты-мертвый знал, что это означает. Лава идет вверх. Роковая Щель была лишь началом извержения. Сейчас будет конец. Ты знал, что эльфийские владыки пытаются чарами усмирить Гору или хотя бы отклонить потоки лавы. Ты знал, что всей их силы не хватит, чтобы обуздать то, что вызвано освобожденной мощью майара. А потом лава потекла с вершины. Это было концом твоего народа. Уцелевшие, когда огонь изрыгнула Менельтарма, они погибли здесь. Погибли из-за тебя. Да, по ту сторону Андуина и за Мглистыми горами остались ваши женщины и дети. Но теперь, когда большинство эльфов, кого твой отец позвал на войну, сгинуло в пламени, сколько Светлого Народа в скорби уйдет за Море? Кто поможет твоим уцелевшим сородичам? Их ждет лишь одно: браки с меньшим народом и медленное растворение среди жителей этих земель. Сгинувший в лаве Элронд не подозревал, чем обернется его совет. Арахад еле вырвался из власти безумной грезы. Ночь. Звезды. Черный Камень. Снег. И все наши здесь. Это была всего лишь греза. Арнорец умылся снегом, сунул пригоршню в рот. Полегчало. Такого не могло произойти. Элронд не мог дать Исилдуру настолько опрометчивый совет. В юности, учась в Ривенделле, Арахад расспрашивал владыку о том, что произошло тогда на Ородруине, и тот говорил, как советовал Исилдуру уничтожить Кольцо. И – Элронд не предвидел извержения, такого мощного, что оно уничтожит все армии Последнего Союза?! поверить в это невозможно. Владыка Элронд мудр. Он не может настолько ошибаться. Арахад упорно твердил себе это «не может», возвращаясь в свой привычный мир, расколотый видением надвое. Так упавший в яму медленно выбирается, цепляясь за корни деревьев. Почему он увидел всё это? Осуждая Исилдура за судьбу Камня, он хочет оправдать его в другом? Кольцо ведь всё равно уничтожено, и сделано это ценой жизни Исилдура – не в огне, так в воде. Или это видение о ином? Тот, кто ответил Элронду «да», – это был ты сам. Оставалось одно: дождаться возвращения своих спутников из мира грез. В том, что каждый из них сейчас видит, видит нечто свое, – Арахад не сомневался. Не сомневался он и в другом: он никогда не войдет в ту дверь, что открыл ему Черный Камень.