Темное сердце

— «Слушайте, дети, наставление отца, и внимайте, чтобы научиться разуму, потому что я преподал вам доброе учение. Не оставляйте заповеди моей. Ибо и я был сын у отца моего, нежно любимый и единственный у матери моей и он учил меня и говорил мне: да удержит сердце твое слова мои; храни заповеди мои, и живи. Приобретай мудрость, приобретай разум: не забывай этого и не уклоняйся от слов уст моих. Не оставляй ее, и она будет охранять тебя; люби ее, и она будет оберегать тебя. Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум. Высоко цени ее, и она возвысит тебя; она прославит тебя, если ты прилепишься к ней; возложит на голову твою прекрасный венок, доставит тебе великолепный венец. Слушай, сын мой, и прими слова мои, — и умножатся тебе лета жизни. Я указываю тебе путь мудрости, веду тебя по стезям прямым. Когда пойдешь, не будет стеснен ход твой, и когда побежишь, не споткнешься. Крепко держись наставления, не оставляй, храни его, потому что оно — жизнь твоя. Не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых; оставь его, не ходи по нему, уклонись от него и пройди мимо; потому что они не заснут, если не сделают зла; пропадает сон у них, если они не доведут кого до падения; ибо они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения. Стезя праведных — как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня. Путь же беззаконных — как тьма; они не знают, обо что споткнутся. Сын мой! словам моим внимай, и к речам моим преклони ухо твое; да не отходят они от глаз твоих; храни их внутри сердца твоего: потому что они жизнь для того, кто нашел их, и здравие для всего тела его. Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни. Отвергни от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя. Глаза твои пусть прямо смотрят, и ресницы твои да направлены будут прямо пред тобою. Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды. Не уклоняйся ни направо, ни налево; удали ногу твою от зла, потому что пути правые наблюдает Господь, а левые — испорчены. Он же прямыми сделает пути твои, и шествия твои в мире устроит.» Тяжелая книга захлопнулась, в воздухе поднялся столб пыли, сияя на солнце миллионами искорок. Наблюдая за этим, завораживаешься, гармония этого места, музыка, тишина, запахи, люди — все было освещено солнцем и бархатным голосом Сюмюэля, который растворялся в воздухе бесследно, но еще долго звучал в головах прихожан. — На сегодня это последняя глава. Приятного дня, — епископ стоял за алтарем и мирно улыбался. Люди, не торопясь, начали вставать со скамей. Они делали это так медленно, не желая от сюда уходить. Даже маленькие дети не шумели. Наблюдая за прихожанами, Сюмюэль всегда только улыбался. В этом месте, где царила гармония души и тела, река времени стала прозрачной и неощутимой, словно здесь она и вовсе огибает пространство с какой-нибудь другой стороны, не касающейся церкви. Сюмюэль был мужчиной высоким и плотным, волосы его были коротко подстрижены, а лицо гладко выбрито. Голос звучал бархатисто. Он мягко таял, оставляя приятные ощущения во всем теле, особенно в сознании человека. Его голос мог успокоить, утешить, восстановить силы и мысли в душе лишь звучанием. В церкви было достаточно священников, но прихожане особенно стремились попасть на службу к Сюмюэлю. Его уважали и любили, ему доверяли самые страшные секреты, никто не смел в нем усомнится. Церковь была самым светлым, самым тихим и спокойным местом в Лионесе, но королева не любила церковь. Когда она приходила сюда, по телу бежали мурашки, голова становилась слишком легкой, она не могла контролировать себя, уплывая по тяжелому течению. Королеве становилась настолько легко, что голова кружилась, а счет времени терялся надолго. Но посещала она церковь регулярно, подавая пример всем жителям. Дверь глухо хлопнула. В зал вошли Элизабет и Мелиодас. Королева уже поправилась и была полна сил, но была не в себе в отличие от Мелиодаса. А он очень даже спокоен. Даже через чур спокоен. Увидев церковь еще из далека, он поддался смешному чувству любопытства. Его смешила сама мысль того, что в Лионесе была построена церковь для поклонения Богу, хотя сама Элизабет являлась потомком клана богинь. Его забавляла сама мысль того, что Элизабет построила церковь в честь себя. Но по лицу Элизабет не скажешь, что она сама была в восторге от этого места. Ее лицо было напряжено. Снова эти благовония, тусклый свет свечей, музыка, пьянящая разум. Ей всегда хочется просто выйти отсюда. Но выйти, только зайдя, неприлично, поэтому здесь она иногда задерживается на всю службу. Мелиодас не ожидал столько усилий для пребывания в таком месте, хотя чувствовал, как его самого развязал здешний воздух. Ему пришлось опереться о стену. Элизабет не упустила это и заботливо, хотя так же серьезно, спросила: — Ты как? — прошептала она. Они стояли на входе, не заходя глубоко в зал, и ждали Сюмюэля. — Все хорошо, — раздалось в ответ. Элизабет взглянула на лицо друга, вздохнула и приложила руку к его лбу: — Ты покраснел, и у тебя жар. Мелиодас странно взглянул на нее исподлобья и убрал ее руку, выдохнув: — Со мной все хорошо, — Он еще раз выдохнул и пробубнил себе что-то невнятное под нос. Чувство, чтобы его никто не трогал было слишком велико, говорить не хотелось, но и чувство одиночества было слишком противным. Поэтому, желание просто остаться одному и желание быть с кем-то рядом были противоречащими и сбивали с толку его чувства в целом. Воздух жжет легкие. — Что с этим местом такое?.. — Это все из-за магии Сюмюэля, — начала Элизабет, словно поняла, о чем думает ее друг. — Он останавливает здесь реку времени, из-за этого тут большое скопление разных заклятий. В остановленном времени они не могут проявить себя один раз и исчезнуть, поэтому начинают медленно взаимодействовать друг с другом и приводить к другим эффектам. Некоторым людям здесь становится лучше, а некоторых воздух удушает. Некоторые просто не чувствуют, что время остановлено. Повезло им, — последнее Элизабет просто выдохнула. — Продержись чуть-чуть. Мы не надолго, — она посмотрела еще раз на Мелиодаса, погладила по плечу и двинулась глубже в зал. Мелиодас медленно тянулся за ней. Медленно погружаясь в зал, Элизабет в который раз с некой задумчивостью разглядывала расписанные стены, алтарь и живые масляные пятна, сидящие на скамьях и не собирающихся пока уходить отсюда. Вдруг ее голову посетила до ужаса смешная мысль. Она показалась ей очень даже забавной и вызвала улыбку, которая не сходила некоторое время. Элизабет было странное неприятно приятное чувство. Она непринужденно оглянулась на Мелиодаса, с любопытством рассматривающего все убранство церкви, и чутка уменьшила свою неизвестно откуда взявшуюся радость. А мысль была такова: если свет в этом зале погаснет, заметят ли все эти прихожане это или продолжат безумно слушать священников и сплошными пятнами, растекающимися по скамьям, сидеть в здесь? Именно пятнами. Масляными, жирными, тусклыми и ленивыми пятнами… тут же ее голову пришла другая мысль, которая на совсем убрала улыбку с лица: «Дура… — подумала она, — дура. К чему все это? И его привела с собой, для чего? Как же мне все это надоело… может хоть кто-нибудь мне объяснить, что со мной? В такой состоянии от него нет толка, а я здесь что забыла? Не понимаю уже сама себя…» На этой мысли Элизабет неосознанно прикусила губу и слегка сжала кулаки. В последнее время она много думает обо всем, что не касается королевства, и совсем забыла о действительно важных вещах. Что творилось в ее голове, она так же не понимала, как и Мелиодас, но признать, что ей так же плохо как ему, что она так же потеряла суть происходящего и перестала понимать саму себя (но когда она понимала себя), ей не позволяла гордость королевы. В тишину громких никчемных мыслей ворвался высокий мужчина: — Элизабет, дорогая, ты все-таки пришла проведать меня! — Радостный мужской голос эхом блуждал в зале. Элизабет улыбнулась и поклонилась епископу. Тот сделал тоже самое. — Простите, Сюмюэль. Накопилось столько дел, что совсем забыла посещать церковь, — девушка снова улыбнулась. В ближайшее время ей придется много улыбаться... Но только в самое ближайшее… — Накопленные дела — это вон тот юноша? — епископ проницательно блеснул глазами и улыбнулся. Элизабет невольно смутилась. — Все хорошо, Элизабет. Что тебя привело? — Извините, Сюмюэль, — от неловкости ситуации Элизабет раскраснелась больше, возможно, это было и от температуры, кто знает?! — Здрасти! — парень махнул рукой и широко улыбнулся. — Сюмюэль, это Мелиодас — святой рыцарь Лионеса, — Элизабет дождалась, когда парень дойдет до них и представила его епископу. По лицу этих обоих она не могла сказать, что они думают, ведь священник улыбался, а Мелиодас, кажется, забавлялся. — Он — моя причина прихода сюда. — Приятно познакомится, юноша, — Сюмюэль сделал полупоклон в сторону Мелиодаса, оглядел его и сказал нечто странное. — Хотя вы далеко не юноша, не правда ли? Мужчина загадочно улыбнулся, а Мелиодас второй раз одарил Элизабет взглядом исподлобья. Этот взгляд Элизабет не нравился, словно ее какие-то несуществующие ошибки медленно раскрываются. — Истинная причина прихода он или все-таки нечто другое? — спросил епископ. — Ты выглядишь уставшей и обеспокоенной, кажется, сэру Мелиодасу нехорошо. Воздух здесь пропитан очищающими заклинаниями, непростым людям здесь порой нелегко. Может, вы хотите выйти на свежий воздух? Элизабет поймала еще один взгляд. — Со мной все в порядке. Что эта за церковь? — Мелиодас, мы здесь не за этим, — кратко бросила королева. — Видимо, вы последние несколько лет отсутствовали в Лионесе. Еще один взгляд. Элизабет не выдержала еще одного странного холодка по телу и глубоко вздохнула. — Не смотри на меня так. Уважаемый епископ, я и не знала, что вы любите поговорить, — Элизабет укоризненно усмехнулась. Епископ негромко рассмеялся. — Да будет тебе, Элизабет. Сюда только и приходят послушать молитвы да посидеть в тишине. Редко, кто приходит поговорить или пошуметь, да и тем более такие люди, как Мелиодас, — смеялся мужчина. Он похлопал по плечу Мелиодаса, улыбнулся и спросил: — И все-таки, Элизабет, зачем ты пришла? Я ночью почувствовал сильную духовную силу. Я был обеспокоен, что с тобой что-то случилось. Это ведь была ты, да? — Ночь выдалась нелегкой. Многое успело случиться за это время. Я и вправду потратила очень много силы, но не думала, что это было так ощутимо. Я пришла сюда, потому что мне нужна ваша помощь. Одна из причин — это правда Мелиодас, но это не главное. Главное — это… На этом слова иссякли. Она посмотрела снова на Мелиодаса и не могла вспомнить, за чем они пришли сюда. Не могла вспомнить. Она смотрела на него, смотрела на Сюмюэля, смотрела просто в сторону, будто искала в их подсказку, за чем именно она сюда пришла. Почему из всех мест она пришла и привела Мелиодаса именно сюда? Мысли не вязались. Сюмюэль был человеком терпеливым — быть священником подразумевает быть терпеливым — он мог ждать долго. Епископ продолжал молча стоять и улыбаться, пока королева усердно искала что сказать, а Мелиодас все больше не хватало кислорода. — Элизабет, хватит. Ты так не вспомнишь. Давай, присядем. Элизабет совсем не хотелось проходить еще дальше в церковь, потому как от этого лучше ей не становилось, а Мелиодас был неестественно румян. Но все равно они прошли в глубь зала и присели на деревянную скамью. Сюмюэль попросил руку девушки, и, получив разрешение, начал нащупывать на руке пульс. Мелиодас прилег на другую скамейку и прикрыл глаза. Тело налилось свинцом. Что с ним происходило, он не понимал, но верить, что церковь как-то влияла на него, он не хотел. Это же какая глупость! Если бы христианская чушь о демонах и ангелах была правдой, то для него теперь и свет дневной опасен? И вода для него яд? Это до сумасшествия смешно! Изменений в Лионесе слишком много. Что же произошло, пока его не было? Церковь, о которой и в мыслях никогда не было; совет старейшин, о котором Бартра даже не думал (зачем он нужен такому опытному правителю, как он); а эта новая Элизабет, которая не давала покоя ему? Это же невесть что! Мелиодасу казалось, что он сходит с ума. Слишком много всего, все не укладывается в голове. Еще и эти удушающие благовония! Если бы не Элизабет, он бы даже не зашел в такое место. А этот Сюмюэль?.. Мелиодас продолжал думать обо всем возможном. Его раздражал приход стольких мыслей, но он ничего не мог поделать. — Вы сказали что-то про мое отсутствие, — вдруг начал он неожиданно для себя и священника. Но последний ничего не ответил. Он продолжал колдовать что-то свое на руке Элизабет и просто слушал. Он единственный, кто остался с трезвым умом. Даже Элизабет впала в прострацию со своими думами. Будто колдует епископ не над ее рукой, а - над ее сознанием. Она ничего не слышала, да и слушать не хотела. Взор ее затуманило, да и видеть желания не было. Она, кажется, просто отдыхала. По телу расплывалась теплота, ударяющая в голову; играла мягкая музыка, звучавшая все противней; светлая ясность озаряла зал, слепила глаза и заставляла надоедливо морщится; благовония разлетались облаком резкого запаха, от которого тошнило. Нет. Так не может продолжаться!.. — Хватит! Хватит, Сюмюэль, прекратите колдовать… — вдруг воскликнула Элизабет, выбив всех из тишины. Резко замолчала, глотнула больше воздуха и с выдохом спокойно добавила, — пожалуйста… — Элизабет, что случилось? — епископ обеспокоился. — Что вы делали только что? — Элизабет, негодуя, вскочила со скамьи. Что только что было? Что за отвратительное чувство? Что-то затягивало ее куда-то в темное, жидковато обжигающее пространство, в котором она тонула с головой, засыпая навеки. Сюмюэль тут же по выражению ее лица догадался, что почувствовала королева. — Элизабет, что случилось? — епископ медленно поднялся, осторожно касаясь ее локтя, словно придерживал ее рядом, чтобы она не убежала сейчас же вон. Но удержать ее простым касанием нельзя. Элизабет выпрямилась, словно пытаясь вырасти еще выше своего статуса, приподняла подбородок выше и расправила плечи, невыносимо гордо засомневалась в собственном понимании происходящего, которого между прочим давно не было. Епископ, словно ошпаренный, отдернул руку, прижав ее к грудине и так же удивленно продолжал вопрошать взглядом, что случилось. Элизабет не знала, как отвечать на этот вопрос, и испуганно-разозлено унеслась грозой из церкви, хватая за руку, как ребенка, Мелиодаса, успевшего тяжело, перекатываясь с одного бока на другой, только подняться со скамьи и сделать шаг в сторону девушки. Элизабет ничего не сказала, лишь громогласно бросила, куда-то больше вперед, чем назад: «Мелиодас, мы уходим!» — и, открыв тяжелую деревянную дверь, буквально толкнула Мелиодаса за порог, окинула недовольно церковь, смиряя все взглядом напоследок, и вышла вон. Сегодня в этой церкви ее видела в последний раз. Далее ей больше некогда было туда заходить. Сюмюэль, как стоял на том же месте, так и продолжал стоять там еще некоторое время. Единственный вопрос, крутившийся в его голове: что это такое? Что это было? Сюмюэль был в смешанном расположении духа. Что же он такое сделал, что привело к такому недовольству? Он даже не начал колдовать что-то стоящее такого недовольства, так, немного пошептал, ничего больше и ради дела, чтобы увидеть то, ради чего пришла Элизабет. Самой королеве было это нужно, нужна его сила, и, применив, эту силу, он получает волну гнева и красивую спину уносящейся королевы вон. Хотя он прекрасно знал, что скоро ей нужна будет сила не только его, что она еще сюда вернется. Только уже за ним самим. Его сила была чем-то всевышним, неизвестным, она пугала, восхищала и удивляла. Но применив свою силу на таком слабом уровне, он получает волну гнева и спину уходящей королевы. Обычно используя маленькие шептания, люди открывались подобно маленьким ларцам с тайнами. Эта была его сила времени. Время — могущественная река с течением в длиною жизнь, она никогда не останавливается, подхватывает на гребень волны и уносит далеко вперед, не позволяя остановится хотя бы на долю секунды на одном месте. Время управляет жизнью. Удобно, не правда ли? Сила управления рекой времени — могущество управлять самой жизнью. Эта сила есть у Сюмюэля. Ускоряя и замедляя время вплоть до остановки, он видит, чувствует, слышит, что было, есть и будет. Епископу достаточно шепнуть, и все открыто, забыто, утеряно, найдено… Его бы на поле боя манипулировать людьми, но даже у столь могущественной силы есть слабости. И чем могущественней она, тем серьезнее, тем больше ее изъяны. Каждый человек знает, что такое время. Мы плачем, смеемся, радуемся или грустим. И все моменты для человека бесценны, желание остановится навсегда в такое время неудержимо, но человек проносится вперед лишь с прозрачным воспоминанием. И даже имея столь огромную силу, остановить время в мире невозможно. Не хватит и ста тысяч бесценных жизней, чтобы хотя бы на секунду остановить время в мире… но в церквушке, в маленькой церквушке — это дело простое. И людьми воспринималось это нормально, ведь река не тронута в мире, а искажена только в ограниченном пространстве, у определенного количества душ. Но королева… что с ней не так? Кажется, он недооценил ее высочество. Не то, чтобы епископ желал использовать ее в своих целях, ему было достаточно, что она одобрила строительство церкви, но и совсем ничего он не хотел. Скорее всего в этом виновата его человеческая природа, возжелавшая большего. Испробовав один раз вкусное, человек будет желать всегда есть только это. Построив церковь (между прочим под сильными аргументами, как людская слабость, безнадежность и безысходность, человеку нужно во что-то верить, верить во что-то большее, чем он сам, и, если это не ее высочество, то что же это? Правильно бог), епископ пытался настаивать, вроде бы незаметно, но откровенно на распространение веры. Элизабет, отличавшаяся своей наивность, вроде бы с радостью подержала веру в бога, но епископ всего лишь пытался, а Элизабет всего лишь вроде бы подержала; подержать веру в бога она может, а заставить всех людей верить не могла, да и не смела. Тут дело принципа: верить в себя и свои силы или в неведомое существо. Размышляя над этим, Сюмюэль зашел в тупик. Более продолжать думать о таком он не хотел. Он тяжеловато поднялся со скамьи и еле слышно зевнул, сверкнул глазами (при этом непонятного цвета), и направился в библиотеку, все-таки шептал он не ради удовольствия. Увиденное в сознании королевы заставило священника напрячься, и напряжение это не сходило еще долго. Это было не свойственно епископу. Картинка, сложившаяся в его голове больше походила на сложную игру или темницу. Некий куб, наполненный водой и камнями, вертелся, бился и вырывался из прозрачного шара. Ясное белое пространство, пустынный горизонт и чистая пустота. Ни единого звука, ни единого человека. Только белое пространство и в самом центре, без опоры под ногами, без поддержки, висел прозрачный шар. Он был огромным и неподвижным. Казалось, неважно что польет в этом мире с неба: сильный дождь, молнии, снег или просто камни — ничто не сдвинет этот шар с места, не возмутит его и не пробьет. Но внутри этого шара бился в поте и крови куб. Вершины его были остры, грани ровны. Он был прекрасен, прозрачен, хрупок и нежен, не смотря на весь его грациозный вид. Куб был небольшой по сравнению с шаром. Он едва достигал нескольких дюжен дюймов. В нем плескалась вода и бились камни. Кубу было невыносимо больно. У него нет лица, нет рта, но ему было больно и он кричал. Нестерпимое желание выбраться из этого непроницаемого шара единственное, что было в это кубе, тяготившегося каменным грузом. Эта картинка не давала покоя Сюмюэлю. Что вырывалось из Элизабет, что сдерживало этот куб, никто не знал. — Элизабет! — Элизабет! — Элизабет! — Мелиодас уже запыхался и сил бежать дальше у него не было. Именно бежать. С того момента, когда они ушли из церкви, Элизабет даже не оглянулась, они просто бежали. Сколько это длилось даже неясно. Мелиодасу в конце концов надоело это. Хватит бежать, куда глаза глядят! Хватит думать не весть о чем! Хватит! — Хватит! — Мелиодас резко рванул свою руку, но не рассчитал силы, и девушка упала назад. Возможно, она и ударилась, но тело не чувствовало этого. Она просто лежала, смотрела в небо и пыталась отдышаться. Мелиодас просто стоял, так же пытаясь отдышаться. Все происходило просто. Она лежала на холодном камне, жадно глотая воздух, он стоял неровно поднимая плечи со сбитым дыханием. Если подумать, нельзя сказать, что он устал, в его жизни бывали бои, которые длились года, неужто короткая пробежка вымотает его? Но некая утомленность все-таки присутствовала. Не отошел от злосчастных благовоний церкви? Да вряд ли. В чем бы не была причина, прилечь рядом с королевой посреди столицы на каменной дороге ему очень хотелось. Но делать он этого не стал. Ему было плохо. Плохо и больно. Происходившее с ним он не мог объяснить. Он потерял это понимание самого себя еще тогда. Тогда, давным-давно… с того времени утекло много воды. Тогда, когда он ушел на то задание, он потерял самого себя. Найдет ли он себя, сможет ли объяснится с той, что ему так дорога? Сможет ли закрыть ту пропасть между ними? — Элизабет, не хочешь выпить? — такое предложение было нестерпимо в адрес королевы. Он, в общем-то, сболтнул это, даже не подумав. Но выпить безусловно хотелось. — Ты серьезно предлагаешь мне выпить? — может в ее голове и звучало это недовольно, но голос звучал ее устало и больше удивленно, даже равнодушно к такому предложению. Она слегка нахмурила брови, словно обдумывая данное предложение хорошенько, медленно поднялась с земли, отряхнулась и сказала: — Ну, пошли выпьем. К слову. Несмотря на то, где они находились, людей вокруг они не заметили. Их не было. Поэтому Элизабет не особо волновалась, что она в королевском платье лежит на каменной дороге. Да даже, если бы ее увидела какая-нибудь старуха или пьянчуга, она может это свалить на ведение, что ему просто показалось, и продолжать спокойную королевскую жизнь дальше. Однако все же не спокойную. А платье было действительно красивым. Оно было довольно простым, но украшено множеством разных росписей, плечи были закрыты, но подчеркнуты аккуратно сшитыми по размеру рукавами, которые обтягивали руки и плечи. Воротника особого не было, Элизабет их не любила. Грудь и талия подчеркнута вышитым корсетом, а длинная юбка походила на солнце. За короткое мгновение Мелиодас успел рассмотреть взрослую Элизабет в лице. Все происходит так быстро, что рассмотреть ее повзрослевшее лицо не удавалось. А сейчас, когда ее волосы растрепаны по дороге, длинная челка не закрывает половину лица, он смог вдоволь насмотреться на это прекрасное отчасти кукольное, но все же живое лицо молодой королевы. Оно ничего не выражало. Но ее глаза приковали к себе его взгляд. Раньше оно не вызывало столь большего увлечения как сейчас. Ее нежное лицо, наивный добрый взгляд, вечная мягкая улыбка заставляли трепетать израненное сердце, смягчали удары жизни и медленно залечивали шрамы. Чувственность, которой была пропитана Элизабет, заставляла вырываться сердце, заставляла затаить дыхание и просто наслаждаться жизнью и ее маленьким детским мирком. Но в нынешней Элизабет излишняя чувствительность была выжата, наивность упокоилась вместе с временем, взгляд ее стал пронзительным, а тяжесть ему придавала ее строгость и закрытое на половину лицо. Смотреть на такую Элизабет было душераздирающей пыткой. Даже невозможно. Наверное, поэтому ее восхитительное лицо он смог разглядеть только сейчас. Сейчас, когда ее дыхание сбито, контроль над сознанием захватила усталость, а ее лицо искажено в полном спокойствии. Ее лицо… эти глаза. Эта голубизна. Это глубина чистого синего взгляда. Она затягивала. А это солнечное, нет, даже золотое сияние неизбежного настоящего. Да. Они разные. Один — золотой, второй — синий. Уродство! Полное уродство! Но они до уродливости прекрасны. Без восхищающихся вздохов нельзя смотреть в них. Самое настоящее уродство… уродство, которое влюбляло с первого взгляда, пугало и заставляло ненавидеть, уродство, которое сводило с ума, которое будоражит встречных людей, завораживает и заставляет трепетать. А слезы? Постоянные слезы, капающие дождем из этих глаз? Ее слезы кололи, резали, били сердца близких ей людей. А эти губы, расплывавшиеся в вечной улыбке? Даже в сдержанной равнодушной улыбке, даже исказившись в гневе, даже жадно хватая холодный воздух и выпуская обжигающий пар, они остаются такими манящими. Одно осталось неизменным с прошлого. Легкий девичий румянец смягчал это строгое спокойствие, придавая лицу хоть какую-то нежность, присущую девушкам. Стук каблучков разлетался по коридору эхом. Здесь было мрачновато, желтый тусклый свет проникал сквозь маленькие окошки почти под самым потолком, запах сырости и еды, устоявшийся здесь на долгое время, пропитал каменные стены коридора. Никого не было. Было тихо. Они шли молча, не обмолвились ни одним лишним словом. Здесь было достаточно свежо, но все же теплее, чем совсем холодно. Этот коридор был просторным, напоминал собой туннель под землей и выглядел соответственно. Здесь почти никогда никого не бывало постороннего: только служанки, повара, кухарки и другие работники замка и кухни. Элизабет и Мелиодас шли на королевскую кухню. Идти в какой-нибудь бар, где льются реки эля с облачной пенкой, какой-нибудь очередной пьянчуга сказывает свои заводные истории, а другие хором распевают разные песни, где, что не спор, то драка, им было сразу отрезано, появись там королева, все были бы сражены этим явлением, потом королеве пришлось бы выслушивать море недовольства от ее семьи, учителей, совета и остальных, кому не лень все разлетевшиеся слухи собирать во едино, а потом попрекать ими Элизабет. Ну уж нет! Такой известности в родном королевстве, как пьянчуга из таверны, ей не нужна! С этим разбираться по гроб жизни! Поэтому они пошли сразу туда, где никто их не потревожит. Скрип двери разрерал тишину, глухой удар о косяк и цоканье каблучков продолжилось, пока они, наконец, не дошли. Это была очень темная комната. Свет сюда не проникал, а запах еды здесь был насыщенным, что казался даже сытным. Мелиодас медленно прошел вглубь. Элизабет прошла более смело и громко щелкнула пальцами. Комната залилась мягким светом огней. Элизабет прошла к стеллажу с алкоголем. Стояла она там долго. Она присматривалась к каждому напитку, брала в руки, вертела и клала обратно. Ее лицо выражало полную задумчивость. Она хмурилась, бегала глазами по этикеткам, выбирала и сравнивала, пока вдруг резко не встрепенулась, выпрямилась и обратилась к Мелиодасу, присевшему за огромный кухонный стол, на котором обычно готовили еду: — Что ты хочешь? Есть эль, красные вина и, — Элизабет сделала паузу, изучая содержимое хранилища, — кажется, настойки… — Эля, пожалуйста, — как-то тихо отозвался гость королевской кухни. Бывал он здесь впервые за все время жизни в Лионесе, но любопытством не злоупотреблял и умерил его до осмотра главной персоны в замке. Хотя даже не осматривал, а погрузился в тягостную думу, замерев на невидимой точке в образе королевы. Элизабет еще какое-то время выбирала эль и, наконец, выбрав, присоединилась к Мелиодасу. Мелиодас с несвойственной скромностью взял бутылку эля, открыл ее и сделал несколько глотков. Алкоголь скосить ему настроение в лучшую сторону не помог, а организм как был трезв, так и остался непробиваемо трезвым. Мелиодас уткнулся носом в руки, уложившись на столе. Стояла тишина. — Давай поговорим? — тихо спросила Элизабет, рассматривая как плещется вино в ее бокале. Мелиодас не ответил. Что ему следует ответить?.. Они молчали довольно долго. Мелиодас так и не нашел, что ответить, изредка выпивал эль и продолжал прятаться в руках со своими уже сводившими с ума мыслями. Может, стоит что-то сказать? Но не скажет ли он какую-нибудь глупость? Не расстроит ли ее, не разозлит? Надо сказать то, что скажет все, что он чувствует. Надо что-то сделать. Выразить свои чувства… — Мне очень жаль… Прости меня, — невысовываясь из-под челки, прошептал он. Вроде бы два слова. Два обычных слова. Но они были слишком внезапными. Мелиодас не знал, что говорить. Единственное, что желало его сознание, — это прощение. Элизабет выронила бокал из бледных рук. Вино разлилось по столу и капало на ее юбку большими багровыми каплями. Ее лицо исказилось в удивлении и одновременно в жалости к самой себе. Но быстро опомнилась. Как ей следует реагировать? Вино… оно, наверное, не отмоется. Извинения… за что… — Жаль меня? Мне не нужна жалость… За что ты извиняешься? — она старалась не смотреть на него, не обращать внимания на пятна на платье, на эти ручейки вина, струящиеся по бортику стола, сбегающие из лужи крови, она как можно более невозмутимо налила себе вина и старалась спокойнее продолжать пить его дальше, но у нее не получалось. Эти два простые слова задели ее до глубины души. Мелиодас так и не поднял голову, только повернулся к ней и рассматривал ее лицо, не поднимаясь с рук. Эль сегодня был невкусным для него. Под этим взглядом перебороть себя не смотреть на него Элизабет не смогла и искоса все же взглянула в его зеленые глаза. За столь долгое время, она впервые взглянула в эти глаза без малейшей доли равнодушия или злости. Этот взгляд. Взгляд таких болезненных глаз. С детства Элизабет могла смотреть в это лицо часами напролет, наслаждаться этой глубиной безумных изумрудов. Такие добрые и такие болезненные глаза. Вся глубина заполнена иглами и свинцовой тоской. Как же хочется обнять его! Обнять и забыть про все на свете! Наслаждаться этими глазами, наслаждаться этим человеком, потому что он наконец рядом. Но нет!.. пока эта чума будних дней не пройдет, она не сможет в полной мере насладится свежим воздухом, лучами яркого солнца, насладиться жизнью рядом с ним… его глаза убивают. Под этим тоскливым болезненным взглядом ее сердце изливается кровью, она будто умирает пот тяжестью этого свинца… — Не смотри на меня так, — только и выдавила Элизабет, с усилием закрыв глаза и медленно открыв, уставясь на горлышко бутылки вина. Ее разрывало противное чувство печали изнутри. — Прости, Элизабет… — Тебе нужен отдых. Ты устал, — она не верила собственным словам… они оба устали. Казалось, легче умереть… внезапно навалившаяся усталость от жизни манила скорее упокоиться с миром. Не продолжай… — Прости, что бросил тебя одну тогда, — он отвел глаза, уставясь на еще одну невидимую точку, только уже в кровавой луже вина на столе, до которой никому не было дело. Он боялся увидеть ее лицо. Что сейчас произойдет? Она улыбнется или разгневается? А вино все быстрее превращалось в масло. В тягучее масло, мозолившее глаза. Рукава ее платья окрасились в бардовый, по бледной коже рук стекали и сохли капельки вина. «Прости, что бросил тебя…» — раздалось еще раз в голове девушки. Каждое его слово резало ее непробиваемую стену, строившуюся с таким трудом за такое долгое время. Масло снова превратилось в горячую кровь, которую потревожила новая соль, спрятавшаяся под челкой у правого глаза. Волны разошлись и вернулись, привлекая его внимание к себе. — Нет, не извиняйся, — голос дрогнул. — Не смей извинятся… Тут нет твоей вины, — она попыталась улыбнутся. Уголки ее губ дрогнули. И ведь правда. — Хватит так бездумно улыбаться, — он прошептал это укоризненно, она больше не смела так бездумно улыбаться. Только не ему. — Об этом мне говоришь ты?.. — послышался глухой вздох. Он был похож на шипение. Словно голос ее мгновенно охрип. — Пей эль. На трезвую голову тяжело говорить. — Она давно потеряла свою трезвость… из-за тебя, — что он говорит! Воспоминания ворвались и вышли обратно. Веселый беззаботный смех, время, проведенное вместе… Его собственные страшные воспоминания. Элизабет прокусила губу. Боль кольнула. Она недовольно вздохнула, снова, и выпила полный бокал вина, с звяканьем поставила его на стол и сжала руки в замок в проклятом вине на столе. Она ждала. Ждала, когда алкоголь захватит ее трезвость в плен и опьянит ее думу. Но этого не случилось. — Кажется выпить нужно мне, — Элизабет была раздражена, потому что вино никак не хотело захватывать ее тело, она встала со стула и подошла к стеллажу. Мелиодас встрепенулся и поднялся с рук. Происходило то, что он никак не мог предугадать и на что мог смотреть только с грустью. Элизабет быстро пробежалась пальчиками по бутылкам, схватила какую-то черную странной формы бутыль и, тут же отковыряв неизвестно откуда взявшимся ножом пробку, залпом из горла начала отхлебывать гадость, от которой ее лицо все больше морщилось. Мелиодас хмурился. Элизабет никак не прекращала пить. Гадость текла не только в рот королевы, но и мимо. Черная жидкость текла с ее пухлых губ, по подбородку и шее, она впитывалась в платье, подчеркивая все ее объемы, а Элизабет не прекращала пить. Она была вся залита алкоголем. Она была непохожа на себя. Эта была вовсе другая женщина перед ним: другая, развратная, опьяненная и бесстыжая. Омерзительно! — Хватит, — Мелиодас не выдержал этого отвратительного зрелища и выбил бутыль из ее рук. Она разбилась. Он с некой злостью смотрел на девушку, а она с недовольством. Однако странная черная жидкость начала действовать. — Что ты делаешь? — Я, я не знаю, — она старалась держатся гордо. Но слезы уже заполняли уголки глаз. Все-таки она всего лишь слабая женщина… — Надо сосредоточиться. — Таким образом? — полумрак покрыл маслом его кожу. Лицо его исказилось и более не походило на себя самого. — Что ты пытаешься этим добиться, Элизабет? Что ты пытаешься всем этим добиться? Что с тобой стало? — его голос повысился. Он хотел, было, приблизится к ней, но и шагу сделать к ней не смог. Он смотрел на нее так, будто перед ним незнакомая девочка, которую отчитывают за плохое поведение. Он смотрел на ее покусанные губы и, не осознанно прикусив губу и отведя равнодушно взгляд в сторону полумрака, словно давая себе остыть, прошептал. — Что же случилось… Элизабет… хотел бы я знать. Она вздрогнула. Элизабет. Такое светлое имя. Оно заставляет ее съежится, комплексовать, желать боятся и спрятаться, вызывает злость. Элизабет сжала до хруста кулаки, от чего они побледнели, и зажмурилась. Вдруг ей резко поплохело, ум заплыл жгучим ядом, и голова ее закружилась. Вдруг мысли ее сжались в черную точку, тело ее напряглось, она укусила губу и мысли разлетелись ударами по ее голове. Мелиодас все стоял прямо, смотря в полумрак и не опуская глаз. Они пьяны, злы, пылки и полны тоски. — Что случилось?.. — Мелиодас вернул взгляд на Элизабет. Ее волосы слегка приподнялись в воздухе, он медленно накаливался. — Что случилось, говоришь. Я не знаю. Я не знаю, что случилось. Я не знаю. И никто не знает. Никто, кроме тебя! Тебя не было столько времени, я считала тебя мертвым! Что случилось? Случился ты! Ты был мертв! Мертв! И тут ты врываешься снова в мою жизнь, полумертвый, словно только восстал из могилы! И все рушишь! Все, что я столько лет строила! Все летит крахом! Что случилось?! Я только смирилась с твоей смертью, только заставила себя собраться, я все уничтожила. Понимаешь? Я уничтожила все королевство всего в один миг! Я разрушила все, что построил мой отец, и только я собрала силы, чтобы стать той, кем все хотят меня видеть, чтобы начать жизнь с чистого листа, появляешься ты! Ты был мертв! Я сходила с ума и искала тебя везде, я во всем искала тебя. Я сгорала от ужаса при мысли, что тебя больше нет, что я больше не увижу тебя, что больше не смогу путешествовать рядом с тобой, что не смогу больше любить тебя! Что случилось? Ты спрашиваешь, что случилось? — Элизабет не заметила, как перешла на крик. Она кричала, что было сил, сбивалась, заставляла себя держаться и не плакать, она сжимала до крови ладони, кусала губы. Ошеломленный Мелиодас стоял напротив, не перебивая. Его лицо менялась с каждым словом. Непонятное чувство охватывало его. Он спрашивает у нее, что случилось, но спросить у себя он забыл. Что случилось с ним? Что случилось с ней?.. Она взорвалась. Злость охватила ее, а гадость сделала свое дело: придала храбрости, затуманила разум и сделала толчок. Ее глаза сверкали гневным огнем все больше, она смотрела на него с высока, воспылав и не сдерживая себя. Она продолжала настойчиво убивать его взглядом. Она не оставляла ему и шанса отвести взгляд, и так продолжалось бы долго, но она так не может. Она не может так продолжать. Гнев отошел. Но они продолжали так стоять. Мелиодас поник. Гнев полностью утих, но он так и не сказал и слова. Молчание становилось неловким. Она не заметила, как вонзила ужас в его сердце и залила свежую боль в рану. Она перегнула. И она это понимает. Но сказанное не вернешь. Они оба обдумывали слова. Хочется просто убежать. Убежать далеко, нырнуть в какой-нибудь океан и утонуть. Стыд и сожаления сдавили ее сердце. — П-прости… — Ты пьяна… — он сказал это негромко, словно утешал себя, пытаясь оправдать все эти жестокие слова. Они оба эгоисты. Самые эгоистичные эгоисты в Лионесе. Он пережил столько кровопролитий, столько слез и сожалений, он считал, что плохо ему одному. Она росла в любви и заботе, не знала кровопролитий, впервые ознакомившись с битвой в сражении с Хендриксоном, она любила всех и была любимой всеми, но испытала горечь потери самого дорогого ей человека, и жизнь ее стала тяжелой, словно в кандалах, она считала, что тяжело и больно ей одной, не замечая, как ранит других. Они оба эгоиста. Самые эгоистичные твари на свете. Если стена между ними была толстой, то сейчас они построили вторую… Элизабет схватилась за еще одну бутылку. Она все испортила, она уничтожила его надежды на шанс вернуться к прошлой жизни, надежды на понимание и надежды на ее прощение. Они затуманили себя и построили новые стены. Она все испортила, так к чему все эти прелюдии, когда хочется умереть? Элизабет открыла еще одну бутыль, но Мелиодас не дал ей сделать и глотка лишнего. — С тебя хватит, Элизабет. Он за руку оттащил ее к столу, усадил на стул и сел рядом, катая из руки в руку пустую бутыль эля. Ее руки потянулись к пустому бокалу, но их перехватил Мелиодас. — Прости. Я не со зла, я не знаю, что на меня нашло. Не нужно сожалеть, — воспоминания пришли, но ушли как мимолетное видение. Очередь пить Мелиодаса. — Ты столько сделал для королевства, для меня… Ты заботился обо мне всю мою жизнь, любил и защищал, мне не о чем сожалеть. Тебе не о чем сожалеть. Я никогда не жалела даже, когда тебя не было рядом. Я ни наминуту не забывала тебя и никогда не считала тебя плохим человеком. — Что ты, говоришь, там пила? — Элизабет странно посмотрела на него. Она поднялась со стула, в который раз подошла к стеллажу с алкоголем, взяла сразу пару бутылок разных форм и уселась обратно к Мелиодасу. Умело отковыряв пробку, она дала бутылку ему в руки, а вторую отодвинула в сторону. Ей алкоголя хватило. Мелиодас сделал пару глотков и сморщился: — Что это такое? Элизабет взяла бутыль и сделала глоток. Она как-то смутилась, сморщилась, нахмурилась, наконец, чуть-чуть почмокав, отдала ему бутыль обратно и, нежно проведя пальчиком по нижней губе, вытирая капли крови и алкоголя, сказала куда-то в сторону: — Настойка. Мерзость какая. — Мерзость… такая крепкая. — Ее делают из ядовитых растений и выдерживают определенное количество времени, от того и такая мерзость, но действенная штука. Мелиодас взглянул на нее исподлобья еще раз. Элизабет усмехнулась. Она не пьяница и бывает здесь изредка. Скорее почти не бывает. — Не беспокойся, в пьяницу я еще не превратилось. Я бываю здесь также редко. Просто… да не важно. А настойка все-таки подействовала на него. Хотя даже не она, как сама Элизабет. Тусклый свет, жирный масляный свет, освещающий кухню, мягко таял в полумраке. Ее глаза сейчас были живее всех живых. Ему не хватало этих глаз. Ее губы, ее пухлые нежные губы, в уголках которых скопились капельки крови из ран, дрожали то в мягкой улыбке, то недовольно сжимались, ее пьяное дыхание вырывалось, заставляя губы жить не только в фальшивой надоедливой улыбке, но и в жалких ее подобиях и в волнении. Она причинила ему боль, но почему он наслаждается? Что радует его пьяный разум? Даже разрываясь от крика и чувств, она продолжала его любить, даже с мертвым она была рядом с ним, а сейчас он живой, и они снова живы. Нет. Ему больно. Больно и слезы просятся стать дождем. Но он впервые видит такое непристойное, отвратительное поведение с ее стороны, впервые он видит ее опьяненной. Отчасти, где-то в глубине ее души, ей стыдно. До безумия стыдно за то, что она, такая совершенная, такая холодная и такая, такая… такая важная показала себя в таком виде. Да если бы ее сейчас увидел хоть какой-нибудь человек в замке, она бы прямо сейчас провалилась сквозь землю, чтобы такого не случилось. Итак. Надо что-то говорить. Но что? Что говорить? Тишина стала неуютной. Она причинила ему боль… и ее мучают сожаления. — Прости меня, Мелиодас, — что, что она говорит? Молчи. Не говори! Ему хотелось закрыть ей рот, чтобы только она не говорила этого. Не извиняйся! — Ты только недавно оправился, ты только появился в новом для тебя месте и уже был втянут во все это. Тебе пришлось со всем так быстро знакомится, ты даже не понимаешь, что здесь происходит. Я тоже не понимаю. И я снова не понимаю себя. Я столько лет старалась держать все под контролем, но появляешься ты, и все рушится… Мне нужно защищать свое королевство, нужно всех защитить, что-то приближается. Я боюсь. Я очень боюсь, что не смогу их защитить. Я не знаю, что идет сюда, я не знаю, что происходит со мной, что происходит в королевстве. Я должна стать сильнее, чтобы всех спасти, этому я научилась от тебя. Ты был тем, на кого я равнялась, кого хотела защитить всеми силами, ценой собственной жизни. Я боюсь все потерять… прости, я разозлилась и накричала на тебя, когда ты даже не причем здесь. Кажется, я схожу с ума. Столько всего сразу… Элизабет спряталась в волосах. Слезы катились по ее щекам. Ей страшно и хочется закрыться от всего. Она улеглась на стол, обхватив голову руками и зарывая пальцы в беспорядочных волосах. — Хватит. Она ничего не ответила. — Зачем ты извиняешься? — Мелиодас говорил тихо. — Ты пьяна и не понимаешь, что говоришь… это я оставил тебя одну, я оставил тебя и тебе пришлось нести все это бремя на себе одной, это я виноват, — с каждым словом кулаки сжимались все сильней, Мелиодас поник и спрятался за челкой. — Перестань корить себя. Ты не виноват. Мелиодас ее не слышал. Злость охватывала его все больше. Ее слова не доходили до него. Злость охватывала его пьяное сознание слишком быстро. Он пьян? Не может быть! Он терял контроль над собой, и Элизабет это чувствовала. В недоумении она поднялась со стола, ее охватила паника. Мелиодас сидел как статуя, покрываясь тьмой. Он сжал зубы до онемения. Его терзали мысли о вине… В панике Элизабет пыталась его успокаивать, но ничего не выходило. — Odayakana kaze ga jōkū kara watashitachi o fuku, taiyō wa watashitachi no michi o terasu to, shizuka ni shizukani suru koto to, odayaka ni anata no kokoro o fukimasu (1)… — Хватит, Меилодас! — шлепок. Все закончилось. Он смотрел на нее с испугом, что только что произошло? Испуг в ее глазах читался так четко, она испугалась за него. Его охватила снова грусть. Она слезла со стула и подошла в плотную к нему. Она ничем не могла ему помочь, но единственное, что она могла сделать, усыпить его. В таком состоянии они наговорили за вечер слишком много. Она нежно обняла его и слегка продолжила напевать, ей было больно и страшно, но помочь ему она не могла, пока не могла. Не сейчас. Пела Элизабет долго. Она не отпускала его ни на минуту, продолжая шепотом напевать успокаивающие заклинания. Она ни разу не подумала уснуть, лишь крепко обнимала его, пока тот не уснул. Она осторожно отпустила его и, убедившись, что он крепко спит, уложила его руки и голову на стол. Она с минуту постояла рядом, наблюдая за его ровным дыхание и раскрасневшимся лицом, нежно поцеловала в лоб, прислонилась к нему своим лбом и что-то тихо вздохнула в губы. Так стояла она совсем немного времени, успокоив себя, она отошла от него, погасила огни и направилась к двери. — Спи крепко и ни о чем не беспокойся, все будет хорошо, — добавила она, тихо закрывая дверь кухни и выходя в коридор. Ее сопровождала только луна. Одинокая белоснежная луна, казавшаяся такой холодной и такой похожей на нее саму, словно двойник с небес созерцает ее рушившуюся в бездну жизнь, куда пробился свет… Больше они не виделись. Они изредка сталкивались в замке, иногда в саду, в трапезной, но это было мимолетной встречей и новой разлукой. Больше минуты они не были вместе. Встречались только в обществе других людей. Элизабет погрузилась в дела королевства. Она позволила себе расслабиться и забылась, она позволила прошлому задурманить свою голову и играть с ее чувствами, позволила усомниться в себе и в других, но теперь, теперь нужно снова собраться. Собрать все силы в кулаки и разобраться с тем, что накопилось в этом королевстве. С последней долгой встречи с Мелиодосом прошло достаточно много времени. Они рядом, да. В одном королевстве, живут в одном замке, да, но они словно снова далеко. Мелиодас пытался не раз выловить Элизабет, хотя бы на минуту дольше мгновения, но она мягко ускользала из его рук и направлялась дальше. И она понимала. Она знала, что она делает, она знала, как ведет себя с ним, ей так же больно так поступать, как ему это видеть и чувствовать. Она не раз чувствовала ледяную воду в своем сердце, словно по ее венам бежит не кровь, а что-то ядовитое и холодное, что заставляет ее мерзнуть и содрогаться. После того вечера, она с трудом заставляла себя не смотреть на него дольше мимолетной встречи, не встречаться с ним «случайно» каждый час, словно по какому-то зову, не думать о нем и не спрашивать его, прогоняла излишние слова из своей головы. И если первое время, она справлялась с этим, а потом уже легче проходила мимо, если торопилась, то в дальнейшем попытки поймать ее со стороны Мелиодаса доставляли ей ужасный дискомфорт, и она вздрагивала каждый раз, слыша его голос из-за спины. Элизабет была, как ни странно, в наилучшем расположении духа. Она с легкостью вставала по утрам, ее больше не душили мысли о нем, она, наконец, смогла сконцентрироваться на своих задачах. Правда не без помощи Бонифэйс, которая частенько заглядывала вечерком к Элизабет, почитать ей парочку успокаивающих заклинаний. И, может, в этом не было надобности, но девушка настояла хотя бы в одном разе в дюжину дней. И отчасти ей это помогло. Легкий холод отрезвлял ее мысли и давай ей шансы, чтобы она могла сделать королевские дела. Время летело безумно быстро. Не успевал наступить тошнотворный жаркий день, наступала леденящая душу ночь. И так день за днем, ночь за ночью. В замке стояла тишина. Все были заняты своими проблемами, и никто никого не касался. Совет старейшин решали проблемы, большей частью свои личные, почти прекратив свою деятельность, изредка встречаясь для сугубо важных вопросов; совет друидов без отдыха занимались над обучением королевы; Маргарет все так же занималась делами Лионеса, частенько подменивая Элизабет, чтобы та могла спокойно обучаться и решать наиболее важные вопросы, скопившиеся над душами и десницы, и королевы; сама королева, чуть ли не разрываясь между всем оставшимся, старалась успевать все и сразу. Часто по ночам, при свете белоснежной близнеца-луны, она вырезала и мастерила свой посох. Она вкладывала в него всю душу и все свои беспокойства. Только принимаясь за него, ее руки бешено дрожали, кинжал вырывался, она смотрела на дерево так, словно сейчас он выпадет из ее рук и в тот час же пронзит ее сердце. Она предвкушала неудачи. Но как только кинжал скользнул раз по неровной, шершавой, сухой поверхности выращенного ею дерева, ее осенило понимание, и далее работа шла как по воде, словно посох мастерит не из дерева, а из чего-то мягкого, как сливочное масло. Сосредоточившись на каждой детали, на каждом изгибе, ее внимание было только у посоха. Спустя несколько дюжин дней, ее взгляд говорил уже не «это всего лишь палка, какой в ней толк?», а «это будущая часть моей души и силы, это часть меня»… Облитый кровью, слезами и потом, силой, чувствами и эмоциями, освещенный лунным сиянием, с каждой ночью он превращался в то, что нельзя назвать тем деревом из сада. Сидя на подоконнике, вырезая его, Элизабет забывала все. Она уносилась к сестре своей, луне, и творила новую часть себя. Она не видела, не слышала, не чувствовала, но продолжала питать свою опору своим теплом и холодом. Она читала родные заклятия и скрипты, она говорила все, что взбредет в ее сонную голову, она заклинала его и оживляла, вселяя капельку за капельку, песчинку за песчинкой жизни в мертвое тело. Вырезая свой посох, она видела свое творение, и, хотя ее голова забыла все мысли о Мелиодасе, она продолжала невольно думать о нем. И чувства переполняли ее. Она питала свой посох ими и только сильнее и усерднее начитывала заклятия. Ей не было тяжело. Ее ничего не тянуло назад и не сдавливало сердце. Ей было легко. Единственное, что тянуло ее к прошлому, что она не могла забыть даже в самом страшном сне, убиваясь в сражениях, это появление, его появление, после исчезновения. Как она пыталась излечить его тело. При этих мыслях ею овладевала злость, и посох ее поглощал все больше ее жизни. Длинный день, сменяющийся ночью, забирал основную часть ее сил. К вечеру часто она валилась с ног, желая скорее лечь спать, но лежащий на подоконнике посох, впитывающий весь свет солнца и тьму ночей, призывал ее к себе, и она садилась за работу. Днем с ней занимались друиды. Альпин учил ее сражаться. Занятия он проводил после полудня, а после рассвета учила Бонифэйс. В перерывах Элизабет неслась в замок на совет и разрешать другие вопросы, принимать прихожан, разбираться с делами, не только касающихся Лионеса, но и других королевств. Неважно сколько уцелело, неважно сколько погибло, важно быть готовым ко всему. Элизабет это знала и не упускала ничего. Даже слухи, бродившие среди люда, она слушала и запоминала. Талбот же прожил после своего приезда еще несколько дней. Он был в бреду и говорил все, что знал, помнил и не знал. Барьер так и не пропустил его внутрь, друиды пытались его излечить, но ничего не помогало ему. С каждым словом, ситуация становилась все мутнее, но и светлее. Через несколько дней Талбот умер. Он ничего не оставил после себя, кроме последних слов, на похороны собрались его бывшие товарищи, Сюмюэль, Бонифэйс и Сильвестр, королева с десницей. В день похорон было необычайно жарко. Солнце буквально жгло кожу, и от него некуда было скрыться. Головы быстро напекало, Бонифейс тут же стало не по себе, она прошептала напоследок пару целебных слов и отдалилась в тенек. Сильвестр отошел с ней. Остались только Королева и десница. Сюмюэль проводил сами похороны. — Элизабет, не убивайся так, — Маргарет осторожно коснулась сестры и улыбнулась. — Он сделал больше, чем от него просили… — Он был даже младше меня… — королева глубоко вздохнула и перевела взгляд с гроба на небо, она прищурилась, но глаз не отводила. — Он не должен был так умереть. Его место было здесь, а я отправила его на гибель. Он был вынужден умереть, словно собака под забором, даже в родное королевство его не пустили. Даже после смерти… — Элизабет… ты не виновата, — Маргарет погладила девушку по плечу и посмотрела на небо. Элизабет ничего не ответила. Информацию, принесенную Талботом обрабатывали еще долго. Над ней работали и совет старейшин, и совет друидов. Каждый выносил из этой информации множество своих выводов, кто чем был озабочен, то, собственно, и искал. Так совет решал вопросы насчет других королевств, исходя от полученной информации, а друиды изучали магические особенности всего черного и гнилого в этой истории. Так их головы были заняты множеством вопросов, на которые нужно находить ответы, и чем быстрее, тем лучше. Элизабет же была погружена во все и сразу. Там она решала вопросы с советом, там с друидами, там с тренировками, а там с остальным. Жители стали поговаривать, что королева больна раздвоением личности: здесь была милая особа, а здесь — серьезный правитель, а в другом месте — воином. Ее лица менялись. Ее руки и ноги стирались в мозолях, но заживали и снова стирались. Ее дела сменяли друг друга так быстро и так непостоянно, что сейчас она могла быть в замке, а через пять минут тут же обливаться потом на тренировках с Альпином или наоборот пить чай в трапезной (что бывало настолько редко, будто королева совсем не питалась). — Элизабет, соберись с мыслями! Держи руки точно перед собой и собирай силу в кончиках пальцев. Если ты будешь рассеивать ее по ладоням, то удар будет так же рассеиваться, и ты навредишь окружающим людям, — Альпин демонстративно показывал движение и указывал на каждую деталь с особым вниманием. Этот прием они учили уже долго, но с каждым разом Альпин добавлял больше подробностей и усложнял задачу. Элизабет слишком быстро училась. — Я поняла вас. — Лишь отвечала королева и, посмотрев раз на Альпина, в точности повторяла его. С этих тренировок они уставали одинаково. Альпину было не тяжело с ней заниматься, напротив, ее навыки быстро росли, но сам друид с трудом за ней успевал. Вскоре Элизабет изучила все основы «Seiken». — Элизабет, ты сделала свой посох? — Осталось немного, и он будет готов. — На следующее занятие мы будем учиться сражаться им, совмещая знания с прошлыми нашими тренировками, — Альпин удивлялся ее спокойствию, но ничего не говорил. Элизабет была немногословна, она любила поговорить за чашкой чая, но мысли ее были так скованы крепкими цепями действительности, что она отрезала все нити мягкости, оставив лишь железную собранность. К чему такие старания… возможно, они и понимали, но боялись сказать в слух. Что кроется на самом деле в ее сознании, никто не мог сказать. Пока не мог. — Я поняла. Все будет готово. Пока Элизабет училась, за ней наблюдал Мелиодас. Близко он не подходил, боясь сбить ее дух, далеко не вставал, боясь не почувствовать той энергии, которую копит девушка на протяжении стольких лет. Он осторожно наблюдал со стороны, часто проводя время в одиночестве или встречаясь с Дадом. Однажды, так же наблюдая за Элизабет, он не заметил приближающегося гостя. — Мелиодас! Сколько лет, сколько зим, — прохрипел старик, подходя к дереву, под которым неплохо устроился юноша. — Бартра. Давно не виделись, ты постарел. — улыбнулся Мелиодас, не сводя глаз с королевы. Настала тишина. Бартра осторожно присел рядом с ним, похрустев каждой косточкой в своем теле. Он не сдержал больной вздох. Парень никак не реагировал. Поняв, что Мелиодас чем-то странно увлечен, Бартра проследил за его взглядом и усмехнулся. — Над чем ты задумался, друг мой? Мелиодас так и не перевел взгляд, но колыхнулся. Он потянулся и скучающе посмотрел на старика, ничего не сказав. Бартра рассмеялся. — Мелиодас, если бы я тебя не знал, я бы сказал, что ты страдаешь от любви, — все с той же улыбкой прохрипел Бартра, всматриваясь в свою любимую дочь. Мелиодас даже не вздрогнул. Но задумался. Любовь? Его страдания любовь?.. — Но страдаешь ты не от любви, — загадочно прошептал прошлый король, заставив Мелиодаса в этот раз обратить на себя внимание, — время меняет людей. Такой ее сделало время. Смотрю я на нее, и сердце начинает болеть… она так выросла, стала такой замечательной королевой, такой прекрасной женщиной, — грусть прокралась в душу. Но тут его захватило неуместное, странное веселье, она громко так рассмеялся и похлопал Мелиодаса по плечу, словно указывая, куда надо смотреть. — Но только взгляни. Она так серьезна! Просто ужас. И подойти ты к ней сейчас, она точно одарит этой серьезностью и этим взглядом… Ты удивлен? Ты вернулся не так давно и не ожидал таких перемен. Мое сердце особенно болело. И даже не старость стала тому причина, сердце болело за нее. За мою любимую дочь. Но сейчас я так счастлив. Я так счастлив. Сейчас она такая счастливая. Ей тяжело, очень тяжело. Она боится и не может об этом рассказать. Но смотри как блестят ее глаза! Я впервые за столько лет вижу этот блеск. Бартра прервался. Он несколько минут рассматривал Элизабет. Мелиодас закусил губу в кровь. — Спасибо, Мелиодас, спасибо, что вернулся живым… Противная слеза скатилась в океан пустоты… Время летело незаметно. Элизабет, как и обещала, закончила свой посох к следующему занятию. Никто не ждал от нее большего. Друиды давно смирились с ее состоянием и желание у них было одно: лишь бы они успели. Но Элизабет желала совсем другого… Это был достаточно дождливый день. Один из тех редких дней, когда погода была не испепеляющей землю, а изливающей все накопившиеся в небесах слезы. Элизабет в этот день была чрезмерно рассеянной. Погода сбивала ее с толку, голова ее жутко болела. Она принесла посох, будучи слегка раздраженной. Она положила его на стол, прямо перед учителями и уселась в кресле, отвернув голову. С крыши беседки стекала стеной вода. Вода капала с неба, затапливая землю, дорожки и дороги. Целые сутки напролет он лил, не переставая. Посох лежал неподвижно. Друиды затаили дыхание, не в силах сказать хоть что-либо.Посох этот был необычен. Он был длинным, почти во весь рост Элизабет и имел странную форму. Нет. Даже не странную, а сложную, непонятную человеческому глазу, форму. Друиды в замешательстве. Рука, держащая в ладони пять планет. Нет. Рука без кожи и крови, лишь переплетение сосудов, в котором струится свет солнца и луны и тьма ночей, и пять планет. Звезды с черного небосвода, тела, что смотрят на людей с высока. Прозрачные камни с ярким ядром. В ладони лежала самая большая, самая синяя планета, а вокруг нее четыре меньшие. Планеты держали кольца, сосуды и магия. В самой большой планете сиял белый свет, будто сама луна заточила себя в нем. Другом виднелась бездонная темнота, поглощающая взгляды друидов. В третьем поселились маленькие искорки, будто миллионы сородичей с неба следят за тобой из камня. В четвертом и пятом скрылись два белых крыла, будто ангелы подарили свою свободу этим планетам. Страх и одновременно ужас испытали учителя. Они переводили взгляды с ученицы на посох и обратно на нее. Ее раздраженное, ничего не понимающе лицо ничего не выказывало, это не ее посох. Чей он? Неужели ее? Да что же это такое! Впервые в истории друидов они видят подобное, ни на что не похожее, никому не известное и в сознании не укладывающиеся. Альпин, было, решил взять его и рассмотреть ближе, как посох весь затрясся, и засветились четвертая и пятая планеты. Вдруг крылья внутри забились и неистово запорхали в шаре. Альпин от неожиданности даже выронил его, после чего сияние потухло и крылья успокоились. Сильвестр нахмурил брови. Бонифейс медленно успевала за происходящим и лишь сердечно вздохнула: — Архангелы во плоти! Что же это такое? Элизабет, как ты это сделала? Но Элизабет не ответила. Она взглянула на свое творение и пожала плечами. — Оставь ее, Бонифейс. — прохрипел Дад, хитро ухмыльнувшись, — она сделала то, что было в ее душе. Во истину что-то невероятное… — Элизабет, с завтрашнего дня, с тобой будут заниматься все. Разберемся с тем, что было в тебе все это время… — Сильвестр не прекращал хмуриться и сделал глоток горячего чая, чутка почмокивая и выпустив пар. — Мелиодас, я видел, как тьма поглощает свет и как свет разгорается во тьме… — «Однажды в темной королевстве появилась девочка, откуда она появилась люд не знал. Она была белой, как снег, а глаза ее ясные, как небо. Она вечно улыбалась, но была одна. Маленький хрупкий цветок, распустившийся в кромешном мраке. Ее ручки вечно тянулись к верху, но ноги держали на земле. Она боялась, но не могла никому рассказать о своем страхе. Она шагала робко, но вперед. Ее румяные щеки, добрая улыбка и яркие глаза всегда светились на ее лице, но ее всегда сопровождало одиночество…» Что это за сказка?.. «Девочка росла с каждым днем и, чем быстрее она становилась взрослой, тем быстрее ее охватывал страх, до тех пор, пока не сковал цепями и не заточил в себе оно. Никто не видел это, не слышал, не чувствовал, никто об этом и не знал. Но ужас захватывал девочку, чем старше становилась она, тем больше замечала в себе изменения» эта сказка… « Проходили года, девочка стала совсем уж взрослой, но одиночество росло вместе с ней, пока вдруг она не увидела в конце своего темного и длинного пути, где ее окружал замкнутый круг из стен, маленькую девочку. Такую же бледную и одинокую, как сама она. Девочка встретила это. Ее. Она дрожала и плакала. Она была связана по рукам и ногам, в маленькой клетке, откуда нет выхода…» Элизабет, неужели ты, Господи! «Девочка пыталась открыть эту темницу, но камни на ней были слишком тяжелыми и не поддавались, девочка протянула руку сквозь решетки и вытерла слезы с ее лица. Она перестала плакать, но страх ее не проходил. Девочка решила снять кандалы, с большим усилием девочка отвязала камни. Она увидела свою свободу и звонко рассмеялась, ее глаза засияли ярким светом, и руки ее тянулись к верху. Вместе с девочкой она пыталась открыть темницу, но сил не хватало. Пока ослепительный свет не прорвался в замкнутый круг…»…Дерик Колдер «Бесконечность». Сюмюэль словно в лихорадке поспешил закрыть книгу и с нервной дрожью удалиться из библиотеки. Сердце его сжалось. Епископ нашел то, что искал… 1) Odayakana kaze ga jōkū kara watashitachi o fuku, taiyō wa watashitachi no michi o terasu to, shizuka ni shizukani suru koto to, odayaka ni anata no kokoro o fukimasu (穏やかな風が上空から私たちを吹く、太陽は私たちの道を照らすと、静かに静かにすることと、穏やかにあなたの心を吹きます) — ветер спокойствия дует к нам с неба, солнце озаряет нам путь и говорит быть тише, тише, спокойствее дует в твое сознание. Дерик — король наций Колдер — сильная вода