Вкус победы

Юлий Онешко:

Пыли на решетках на окне стало меньше, но зато пол — чище. Я не помню, сколько пролежал здесь в такой позе от момента, когда меня вырубило, и до сейчас. По-моему, я потерял счет времени, перестал отсчитывать минуты. Но, до чего? Боль стихла, и если не шевелиться, совсем не больно. Но когда я делаю хоть малейшее движение, позволяя себя размять затекшие конечности, все снова начинает ныть. Я банально устал сидеть здесь. Мне трудно, до истерики трудно. После того случая новых попыток меня отыметь со стороны солдат не было. Мало того, я и не видел тех, кто осмелился это со мной сделать. Может, все-таки узнали об этом, и решили наказать? Не знаю, но надеюсь, что такого больше не повторится. Дверь скрипит. Я поднимаю глаза вверх и вижу уже знакомую фигуру. Офицер… Его лицо выражали типичные, принятые для таких, как он, черты: строгость и серьезность. Это было характерно для них, и я искренне радовался, когда кроме этого он выдавал другие чувства и эмоции. Например, как вчера. — Как жизнь молодая? — спрашивает он, но я все равно не понимаю. Мне кажется, вопрос был риторическим, ведь на лице мужчины возникла насмешливая ухмылка. Я как-то укоризненно на него глянул. Ты же прекрасно понимаешь, что мне неизвестна твоя речь, так почему задаешь вопросы? Издеваешься? Если я прав, то нацист действовал по принципу «сам пошутил, сам посмеялся». Но мне было не до смеху. — Тебя кормили? — снова вопрос. На этот раз без какой-либо доли насмешки. Я не понимаю, черт дери. Мужчина подошел ко мне, попутно открывая флягу с водой. Он остановился в паре метров от меня и стал неотрывно смотреть мне в глаза. Каждый не мог разорвать длительный зрительный контакт. Я — потому что мне были интересны его намерения, я пытался прочесть по его лицу, чего же он хочет. Он, наверное, с той же целью. Мне было сложно признать то, что я продолжал на него пялиться и из-за необычной внешности: две блестящие бусинки скрывались за веками, за ярко выраженной надбровной дугой. Острые, ровные черты лица цепляли и не давали тебе оторваться от их созерцания. Я только что понял, какой же он красивый. Стоп. Чего это я? Как я вообще могу думать о том, что он красивый? Я не должен испытывать к нему ничего, кроме ненависти, злости. В конце концов, это ведь из-за таких, как он, страдают невинные люди. Я понимал, что это странно, но не хотел навязывать сам себе отрицательные чувства к нему…

Дмитрий Ларин:

Я поднимаю флягу и начинаю пить, при этом не отводя глаз куда-либо в другое место. Продолжаю вот так вот смотреть на этого парня. Интересно, его действительно кормили? Должны, ведь мои приказы не смеют оспаривать, только немедленно их выполнять. Отстраняю флягу от губ и смачно потираю их. Юлий, глядя на это, невольно сглотнул. Видно: ему так хотелось пить, а я будто дразню его. Парень уставился на мои губы и как-то машинально облизал свои, шумно выпустив воздух из легких. Это было странным, и я вопросительно изогнул бровь, чуть подняв голову вверх, глядя на Онешко. Тот быстро подхватился и нервно метнул головой в сторону, понимая, что со стороны это и впрямь выглядело странно. На щеках был еле-еле заметный румянец, русский сидел неподвижно и отстранено сверлил взглядом пол где-то в стороне. До меня не сразу дошло, почему он так смотрел на меня, а когда это случилось, я ехидно улыбнулся. — Воды, значит, хочешь, да? — риторический вопрос. Я подошел ближе к юноше. Тот поднял глаза, в них заблестела жадность. Онешко поджал губы и сначала посмотрел на открытую флягу, а потом перевел взгляд на меня. Я уже без улыбки наблюдал за пленником, внимательнее рассматривая его. Синяки и ссадины портили всю картину на юном, красивом лице. Он далеко не урод, и даже больше, чем симпатичный. Шрам над бровью был совсем не в тему, а отросшую щетину хотелось немедленно сбрить. Ему очень повезло, ведь, насколько я знаю, его отвели в эту комнату сразу же, как узнали, что он из отряда разведки (а должны были отвести в газовую камеру), не дав работникам сбрить отросшие пряди на голове, и потому лысина не покрывала его макушку. Вместо нее были лишь спутанные, грязные пряди. Раньше они ловили солнечные лучи, а сейчас — только пыль и кровь. Хотелось привести в нормальный вид этого человека, но я был не то чтобы не в силах это сделать. Нет. Я откидывал эти мысли и идеи принципиально, называя их полным бредом. Он, в конце концов, русский. Тот, из-за которого мы терпели огромные потери на фронте. Я должен быть безразличным к нему и к его судьбе. — П-пожалуйста... — неуверенно проговорил пленник, под конец этой фразы речь будто обрубали топором и он запнулся. — Я больше не могу. Не то чтобы он хотел надавить на жалость, нет. А даже если и делал это, то уж точно неосознанно. Парень просто сам по себе выглядел таким жалким, что хотелось как минимум избавить его от мучительной жажды. Я не знал, что именно сказал этот человек, но и в переводе он не нуждался. Все и так было понятно. Сдвинул брови и, еле слышно скрипя кожаной перчаткой, аккуратно взял Юлика за челюсти. Я чуть запрокинул его голову вверх, чего пленник не ожидал, и потому сильно напрягся. Когда Онешко ощутил давно забытый вкус воды на языке, его ресницы дрогнули, а он не мог поверить в то, что сейчас происходит. Я и сам не мог поверить. Вливал ему в рот питье, внимательно следя за пленником, а тот глотал воду так, будто пьет в последний раз в жизни. Тело постепенно начинало насыщаться, но и этого было мало. Самая малость жидкости стекала по его подбородку и шее. Я, смотрел за всем этим, видел, как Юлий со слезящимися глазами смотрит на меня. Стекающая вода по его лицу и этот взгляд придавали ему блядский, несколько даже развратный вид. Я тут же убрал флягу сразу после того, как понял, что откровенно пялюсь на него. Да еще и какими глазами. Такими обычно смотрят на красивую куртизанку, которая предлагает тебе свои услуги. Они мало чем отличаются друг от друга. В таком положении. Все еще держа его челюсти, я аккуратно наклонил голову в бок, открывая перед собой шею. Еще недавно эта часть тела была чище остальных и похожа своей бледностью на парное молоко, но сейчас на ней красовались синяки, царапины, и все те же следы от обуви. Я провел второй рукой вдоль нее, чуть поглаживая, чем вызвал страх и волнение у Юлия. Кисти вдруг скользнули вниз, к ребрам. Юноша зашипел, когда они притронулись к перебитым костям. — Больно? — задал вопрос, ответ на который, естественно, я не услышу. Но мне вполне достаточно мучительных стонов, которые сорвались с уст молодого человека. Юлий умоляюще посмотрел на меня, и я тут же прекратил это. Хотя мог бы продолжить. Отстранился от него, одернув край своих перчаток. Я смотрел на парня сверху вниз, чуть изогнув одну бровь. — Как твое имя? Он слышал такой вопрос неоднократно и должен был без труда на него ответить. Я видел, как парень заметно запаниковал: глаза бегали из сторону в сторону, будто он пытался что-то вспомнить, подобрать. Я не понимал причину страха. Неужели он так боится облажаться? Или, думает, что я причиню ему боль?.. — Юлий. Я молча обошел парнишу. Встал сзади. Мне хотелось бы продолжить его расспрашивать. Например, как он себя чувствует, и что думает о случившемся. Но я понимал, что из-за разных языков ни он не поймет меня, ни я его. Было досадно от этой мысли. И обидно. И все же, я не хотел сдаваться, и потому решил задавать простейшие вопросы, ответ на которые он в принципе должен знать и какие должен понимать. — Ты понимаешь меня? Он повернул в мою сторону голову, явно не зная, что ответить. Да уж… Понимает ли? Сложно сказать даже мне. И все же, слабым кивком он ответил, и в моих глазах засверкала надежда. Не все так плохо, как я думал. — Как ты себя чувствуешь? Он снова стал смотреть куда угодно, но только не на меня. И я прекрасно понимал причину такой реакции. Он не знал вопроса, хотя перед этим сказал, что понимает меня. Я вздохнул, чуть опустил голову и ссутулил плечи. — Ладно…

Юлий Онешко:

Мне было не так страшно, как волнительно. Этот человек заставил меня на минуту отвлечься от «ненужных» мыслей. Я не видел, что было странным, презрения, или злобы на его лице. И был искренне благодарен ему за то, что он напоил меня. Несколько минут назад, сидя в том положении, я вдруг понял, как выглядел в этот момент. Господи, хорошо, что за грязью и синяками не было видно моего румянца. Я действительно смутился. Странно. Или он все-таки заметил? Офицер подошел к бумагам, которые остались здесь со вчерашнего вечера. Точнее, записи по поводу меня. Напрасно он берет их, там нет ничего из того, что им нужно. Лишь что-то о моей личности, и то, не много. После он перевел взгляд на меня. Веки слипались, мне снова хотелось спать. Но я не мог позволить себе такой роскоши, к тому же, при мужчине. Почему-то вспомнилось то, как он вчера будто бы отговаривал меня от мыслей о сне. Или мне так показалось? Нет, он точно просил меня не спать. А когда все прекратилось, слабым кивком дал знать, что уже все позади, и я могу уйти в небытие. Зачем ты это сделал? Он начал уходить, и я поерзал на стуле. Не хотелось, чтобы он покидал маленький мирок в этой комнате. В нем только я, и, наверное, потому мне не хотелось, чтобы он уходил. Я понимал, что желать того, что бы он остался — глупо и даже странно, но я ничего не мог с собой поделать. Это был единственный, кто за все это время не поднял на меня руку. Спасибо.

Дмитрий Ларин:

Еще не закрыв за собой дверь, но выйдя в коридор, я вдруг увидел все тех же личностей: допрашивающий с солдатами. Где-то я уже видел их лица… По-моему, именно после этих солдат наш пленник и выглядел хуже некуда. — Здравствуйте, Дмитрий, — поприветствовал меня мужчина. — Здравствуйте. Вы на допрос? — Да. Из-за ультиматума, который Вы нам поставили, придется действовать более жестоко и уверенно по отношению к пленнику. — Простите? — я не понял. — Вы же сами сказали, что если в ближайшее время не получим нужную нам информацию, придется бросить это занятие. — Ах, точно… Кстати, я видел его только что. Неужели вы не кормили его? Вы ослушались моего приказа? — При всем моем уважении, сер, смею заметить, что он вовсе не нуждается в еде… В такой момент.Мы посчитали это ненужным. В отличие от обычных солдат, я как раз в силе оспаривать ваши приказы. — Не понимаю. — Мы посчитали, что без еды и воды он будет более разговорчивым, — мужчина скривил губы в кривой улыбке, глядя на меня, и я недовольно покосился на него. — Или Вам есть дело до того, голодный он или нет? Смягчились? — Прошу придержать язык за зубами, я не хочу слышать в свою сторону подобную клевету! — Прошу простить меня. Позвольте пройти. Я отстранился от двери, внимательно следя за действиями людей. Как только те вошли в комнату, парень вскинул голову вверх и посмотрел на них, как жертва смотрит на своих убийц. Мне стало страшно от такого взгляда. Значит, я не ошибся, и действительно после прихода ЭТИХ людей он был еле живой. — Нет… — я вдруг услышал его голос, — нет, нет, нет! Парень нервно мотал дергал головой из стороны в сторону, повторяя раз за разом одно и то же слово. Я видел панику в его глазах, когда солдаты подходили. Я и сам запаниковал. Что они делали с ним такого, что их появление вызвало ТАКУЮ реакцию? Мне было страшно. Я увидел, как Юлий смотрит на меня. Будто я — его последняя надежда на спасение. В моих суженных зрачках отражался его силуэт. Он молил меня о пощаде. Или, скорее, о помощи. Неожиданно дверь захлопнулась прямо перед моим носом. Я тут же услышал крик, и мне казалось, что кричащий сейчас сорвет себе голос. Мне хотелось что-то сделать, помешать им. Неуверенно отошел от двери и проглотил ком, вставший в горле. Я не сделал Ничего. Я ступаю по коридору, все еще слыша его крики. Резко остановился и что есть силы ударил по стене, чем вызвал непонимание со стороны прохожих. Плевать я на них хотел. Снова крик. Щурю глаза. Я по-прежнему ничего не сделал. Ничего...