Вкус победы

Юлий Онешко:

Я испугался. Очень, очень сильно испугался. Когда в комнату вошли эти пятеро, я увидел усмешку на лице у того самого крыса, и это сыграло огромную роль, заставив меня в панике кричать. Когда я увидел кнуты у них в руках, понял, что этим вечером на мне и живого места-то не останется. Но я даже не подозревал о том, что самое худшее будет впереди. Меня били. А я вспоминал офицера. Того самого, кто попытался заговорить со мной. Эти немцы тоже что-то говорили, но они лишь издевались, просто, так, наверняка высказывали какие-то ругательства и оскорбления в мою сторону. Наверное, это уже козни еле мыслящего мозга, но в последний момент мне показалось, что тот мужчина испугался. За меня. Мне хотелось верить в то, что он и вправду забоялся за то, что мне предстоит пережить, но почему-то здравый смысл откидывал эту мысль прочь. Не могут нацисты переживать за чужие жизни. Они не могут. Но он не такой, я видел это. Сейчас же, сидя на все том же стуле, единственное, что я мог — это наблюдать, как глаза постепенно привыкают к темноте. Я так устал. Очень сильно устал. Я уже перестал чувствовать конечности, настолько они затекли. И если бы не удары, которые своей болью напоминали об их существовании, я бы подумал, что у меня их нет. Мне было обидно. Обидно за то, что когда из моих глаз сочились слезы, а голосовые связки устали от криков настолько, что единственное, что я мог — это жалко хрипеть, никто не пришел. Никто не явился сюда и не помог мне, не высвободил, не отогнал этих ужасных демонов вокруг. Он не пришел. А эти бесы стояли здесь, созерцая мою беспомощность, мое до истерики отвратительное состояние. И улыбались. И переговаривались. И смеялись. А я продолжал страдать, каждый чертов раз моля Бога о том, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы он смиловался надо мной, помог мне пережить это. Но он как будто специально игнорировал мою мольбу, закрывая и глаза, и уши. — Ларин сказал, что если сегодня ничего не получится, придется его оставить, — как-то хмуро произнес один из них. Ларин? Где-то я уже это слышал… — Да уж, не хотелось бы терять такую шлюшку на работах. Или еще где. Они все дружно рассмеялись, а тот самый крыс, который неотрывно смотрел на меня, хищно облизал губы. Я встретился с ним взглядами и испугался. Что он надумал?.. — Кричал лучше некоторых куртизанок, — заговорил уже второй. — Как на счет последнего заезда? — Согласен… Они встали вокруг, прожигая меня глазами. До меня не сразу дошло то, что они хотят со мной сделать, а когда это все же случилось, я запаниковал и закричал. Мой рот тут же закрыли рукой, а веревки на теле начали развязывать. В другой ситуации я бы облегченно вздохнул, ведь дали свободу моим затекшим конечностям, но только не в этой. Я пытался сопротивляться, и тогда этот самый крыс схватил меня за скулы и развернул лицом к себе. — Успокойся: тебе же хуже будет. Как же я тебя ненавижу. Бесит. Я не выдерживаю и в буквальном смысле этого слова плюю ему в лицо. Тот скривился и, как мне показалось, зарычал. — Сволочь! — закричал он, и я тут же получил не щадящий удар кулаком по лицу. Голова метнулась в сторону с такой силой, что, казалось, сейчас оторвется от шеи. Я слышал ругательства в свою сторону будто сквозь вату, они эхом раздавались в голове. Перед глазами — чернота, а в ушах — противный звон. Снова удар. На этот раз не такой сильный, как тот, но эффект от него был прежний. Мне хотелось поддаться собственной слабости и потерять сознание, но я понимал, что в таком случае они быстро избавятся от меня в крематории. Нет уж, я не доставлю вам удовольствия в виде моей смерти. — Шалава драная, — слышу от одного и того же человека, и, мне кажется, знаю от кого именно. — Ну ничего, посмотрим, как ты поведешь себя, когда я тебя отымею. Меня хватают за волосы и тянут вверх, вынуждая встать. Зло шиплю, как пойманный уж. Меня кидают на пол как какую-то тряпку, и я, соответственно, падаю, больно ударяясь. Как же я ненавижу вас, ублюдки. Руки так и оставили связанными за спиной, мой зад поднимают, а голову прижимают к полу толстой подошвой сапог. Еще одна порция унижений на мою голову. Как же я ненавижу себя. Ненавижу. Ненавижу за то, я не могу дать отпор. Ненавижу за то, что стал грязной шлюхой в лице этих тварей. Ненавижу за то, что на моем лице выступают слезы. — Вы смотрите: он ревет! Я услышал смех и еще издевки, и даже не понимая их наречия, мог сказать, о чем они говорят. И почувствовал, как сзади ко мне прижимаются всем телом и стягивают тряпчаные штаны. Когда полосатую рубаху на теле начали нещадно разрывать, я зажмурил глаза и сжал плотно губы. Помогите…

Дмитрий Ларин:

— Да, я на полном серьезе считаю, что этот вариант лучше, — я на минуту остановился и повернулся к моему товарищу, пока тот недоуменно смотрел на меня. Его ровная (прямо черезчур ровная) осанка и высоко поднятая голова говорили о том, что человек этот влиятелен и силен. И так и было. Начальник лагеря, Мартин Гресс, — великий человек во всех понятиях и смыслах, являлся просто эталоном мужчины. Повезло той женщине, которую он выбрал. Ее, вроде, Анна зовут… — Неужели Вас, мой дорогой Дмитрий, не устраивают предложенные мною солдаты? — он изогнул бровь и улыбнулся. — Мне кажется, они лучше справятся с той работой, которую вы хотите свесить на слабые плечи этого пограничника. Он же даже не полноценный человек. Полноценный человек… Когда я сказал, что он является эталоном, я, конечно, подразумевал и то, что полноценными ЛЮДЬМИ он считает лишь немецкую нацию, ибо в головы нам вбивали то, что мы — чистейшие на земле и единственные, кто по праву может считаться Человеком. Он предвзято относился к другим национальностям, и именно этим добился большой любви со стороны штаба. Ну и, конечно, своими заслугами и дисциплиной… — Солдаты нам нужны для более важных дел, — я попытался быть как можно более убедительным. — Недавно произошел бунт в седьмом ангаре, а после него еще один, сегодня утром. — Я понимаю, к чему Вы клоните. Я знаю, что нужно делать в таких случаях, — Мартин нахмурил брови. — Ну, что же, я приму Ваш приказ. — Благодарю, сэр, — я прикрыл глаза и вежливо поклонился, ведь Мартин был по рангу старше меня. — Ты можешь забрать пленника прямо сейчас. Если его, конечно, до смерти не забили, — мужчина улыбнулся, а вот я наоборот — нахмурился. — Позволь мне проводить тебя, нам по пути. — Я благодарен, — улыбнулся. Мне часто говорили, что моя улыбка больше напоминает оскал, нежели искреннее выражение радости или веселья. Что же, живем с тем, что имеем. До той самой комнатенки мы шли молча, и даже взглядами не перекидывались. Мартин был примерно на голову выше меня, и я, и так не отличавшийся особо ростом (я не в коем случае не был «карликом», не подумайте), сейчас почувствовал себя уж сильно… Маленьким. Что касательно того парня… Решил пристроить его своим помощником. Но никак не в плане разбора документов, отдачи приказов, и прочих действительно ответственных вещей, которые мой здравый ум не мог доверить незнакомому человеку (и даже досье, которое я взял тогда на него, не помогло бы узнать что-то новое). Я решил доверить ему ту работу, выполнять которую мне банально не позволяло время. И иногда даже нервы… Например, застилать постель, убирать в кабинете (в котором я, кажется, провожу 80% всего своего существования), и прочую подобную этой. Снова же, не подумайте: я никогда не был ленив, но порой мне было совсем не до уборки кабинета. Я часто пропускал приемы пищи в нашей столовой, а от погребения в бумагах меня спасал Мартин. Спасибо ему за это. — Может, все же передумаешь? — спросил он, чуть повернувшись ко мне, но я был решителен. — Нет. Я благодарен Вам за то, что Вы предоставили мне еще кучу вариантов, но, сами же знаете, если я решу, то от своего уже не отступлю. — Знаю, — он усмехнулся и остановился у двери. — Эхх, что-то нехорошо мне, — опустил голову и с грустной улыбкой вздохнул. — Утомились? — Да нет, не то что бы… Чувство странное, не из лучших. — С чего бы это?.. После этих слов, я, кстати, тоже немного заволновался. Но потом быстро откинул все это на последний план, ссылаясь на то, что все мы с этой войной устали. Я положил руку на ручку двери, повернул, и та со скрипом раскрыла нам все ужасы, что творились там в этот момент… Мартин как-то машинально шагнул назад, прикрыв рот рукой от удивления. Я же, наоборот, — сделал два шага вперед, крепко сжав кулаки. Моей ненависти хватило бы, чтобы выжечь дыру на лицах этих подонков. — Что здесь происходит?! — закричал я, как-то неосознанно наступая на них. — Вы хоть понимаете, что творите!? — Сэр, мы... — Молчать! От переполняющих меня эмоций я ударил человека, насиловавшего пленника. Он упал на пол и болезненно замычал, но на этом я не закончил: еще несколько сильных ударов должны были дать понять, какой поступок он осмелился совершить! Или же, в чем я не хотел признаваться, мне просто хотелось выплеснуть куда-то то, что накрыло меня с головой. Я слышал, что меня звали, но вместо того, чтобы отреагировать на крики, продолжал избивать ублюдка. Самый настоящий крыс… — Дмитрий! — Мартин взял меня в охапку и оттянул назад. — Ларин! Ларин, успокойся! Ларин! ЛАРИН!..

…

Я стоял и наблюдал за тем, как парня уносят в медпункт. Я сказал бы, что не мог поверить в случившееся, но это уже не первый случай за то время, что я провел в этом месте. Мартин с провинившимися ушел, их ждет соответствующее наказание и, наверняка, отстранение от службы. Холодно посмотрел на медиков: они хмуро несли на носилках пострадавшего. Я смотрел ему в глаза, а он — мне. И этот недолгий зрительный контакт дал понять мне больше, чем если бы он заговорил на моем родном языке. Я видел в них благодарность…