Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Мартин не спрашивал больше о причине моего выбора и не предлагал более хорошие варианты. Сейчас он был занят нарушителями, ну а я, уже переведя дух, сидел в своем кабинете. От чего-то на душе было неспокойно, и я нервно поглядывал в окно. Там солдаты выходили вместе с рабочими на поля в сопровождении играющего оркестра (лучшие музыканты Германии были взяты для того, чтобы играть гимны). Сначала мне было безразлично то, что происходит там, за пределами этих стен, но потом почему-то обратил внимание. Я увидел, как солнце едва успевает освещать концлагерь, и было непонятно: то ли сейчас вечер, то ли конец ночи. Только движущиеся на работы люди дали мне знать, что день только начинается. …Я что, просидел так всю ночь? Встаю из-за стола и устало потираю виски. Что же, я пропустил очередной прием пищи, попросту забыв о нем. Но если раньше я не шел в столовую из-за огромного количества работы, то в данном случае я засиделся, смотря в потолок и думая о произошедших событиях. И даже не жалел о том, что не получил порцию какой-то безвкусной каши. Аппетита все равно не было… Подхожу к окну и смотрю на огромные трубы крематориев. Те работали, не переставая, и я волей-неволей вспоминаю, как девчонка, совсем еще молодая, спросила меня: «А там что, хлеб пекут?». Тогда я промолчал, за меня ответил другой солдат, а после поторопил узницу. Я нервно сглотнул, думая: «А ведь мы хлеб могли печь, а не людей…» В комнату постучались, и дверь открылась. Предо мной стоял молодой человек и тот самый узник, которого мы спасли вчера. Я встретился с ним глазами, и он тут же вздрогнул, отведя глаза вниз, в сторону. Я рад, что сейчас он выглядит гораздо лучше. — Разрешите войти! — Разрешаю, — я скрестил пальцы рук и опустил их, высоко поднял голову и начал наблюдать за пришедшими. — Мы привели Вам узника, сэр, — солдат отошел в сторону и показал мне парня, — Юлия Онешко. — Да, я вижу. Можете быть свободны, — мне кивнули, и уже поспешили удалиться, как вдруг я окликнул их, и те остановились. — Передайте это начальнику лагеря, я буду весьма благодарен. Схваченные мною на столе документы были переданы в руки солдата, тот строго кивнул и развернулся на все 180 градусов, после чего ровной походкой вместе со вторым вышел в коридор. Дверь закрылась, а я чуть опустил голову и посмотрел на юношу. «Теперь ты мой, мальчик».

Юлий Онешко:

Раны не успели зажить за такой короткий срок и все еще заметно проглядывались на моем теле. Рубаху и штаны сменили, дали новые и чистые, но форма была все той же полосатой. В принципе, я совсем и не жаловался, и был рад тому, что произошло. Когда в комнату вошли люди и остановили тот ужас, что творился, я испугался, ведь подумал, что меня уничтожат как ненужное свидетельство о том, что происходит за полем зрения начальника лагеря. Но когда я увидел, что меня АККУРАТНО кладут на носилки, проверяют пульс и что-то шепчут, осматривая, я усомнился в своих догадках. Посмотрел на того офицера. Черт, я смотрю на него чаще, чем на кого-либо другого. И знаете, что он сделал? Кивнул. Теперь я мог лучше рассмотреть его: тонкие губы непринужденно лежали друг на друге, еле видные морщинки покрывали лицо, а под глазами тяжелые мешки лежали и опускались вниз. Его кожа была бледная, напоминала старые бумажные листы, в которых нам отправляли письма на фронт. Я думал о том, что если провести по морщинам рукой, то вся кожа плавно пойдет за моей ладонью. Она, наверное, очень эластичная. Шелковые, идеально уложенные волосы в неосвещенной комнате казались такими мягкими. Хотелось неосознанно поддаться такому детскому, наивному желанию: прикоснуться к тому, что тебе нравится. Какой же он красивый. — О чем задумался? Его губы исказились в улыбке (какая она странная все же). Я вздрогнул и неосознанно отступил назад, на что офицер подошел вперед. И застыл в молчании, не в состоянии произнести и слова. Мало того, что я не знал, что ответить, так еще и сильно боялся ошибиться перед ним. Знаете, это то чувство, когда тебе страшно сделать лишнее движение. Так вот, сейчас я пытался даже дышать «правильно»… — Ну же, я жду ответ. Черт возьми, я не понимаю! Если еще с первым вопросом, ладно, особо ума не нужно, чтоб понять, что он сказал, но вот как я отвечу сейчас?! Начал в панике думать, что же выдавить из своего лексикона, как же лучше отмазаться от предстоящего ответа. И вместо того, чтобы сказать что-то адекватное и достойное, я лишь помахал отрицательно головой, говоря, мол, ничего. — Хм, — он подошел еще ближе, смотря оценивающим взглядом, и я заметно занервничал. Черт, Юлик, угомонись! И не такое в твоей жизни было, чего дрожишь перед ним?! — Мое имя ДМИТРИЙ. Он сделал большой акцент на последнем слове и положил ладонь себе на грудь, указывая, что это он. Значит, мои догадки были верны, и его действительно зовут Дмитрий. ...Почему Дмитрий? — Понимаешь? Я кивнул. Мужчина отошел от меня, сверля глазами уже не лицо, а тело. Почему он так смотрит?.. — Раздевайся, — приказал он мне, и я отчего-то вздрогнул, хотя и не понял того, что он произнес. Черт возьми, если так будет продолжаться и дальше, как мы будем общаться (нет, неправильно выразился) как я буду разбирать его приказы? Я молчал, а он ждал, и тогда до меня дошло, что я тоже могу что-то произнести. А именно, сказать, что я не знаю перевода. — Я не понимаю… Фух, я сделал это. Было не так страшно, как можно было бы подумать, и я бы шумно выдохнул, если бы не присутствующий здесь немец. Я сильно напрягся, когда он начал подходить ко мне, и чуть приоткрыл рот, как-то рвано выдавив из себя потоки воздуха. Его перчатки, черные, кожаные, скользнули по моим ключицам и остановились возле ворота. Он аккуратно поправил его, а затем начал расстегивать мою полосатую рубашку. Легкие сдавливало от переполняющего меня страха, когда его руки касались моих плеч, ключиц, ребер, груди… Одна из них легла на поясницу, аккуратно развернула к себе спиной. И хорошо. Я поднял голову и облизал пересохшие губы, стараясь не думать о том, что меня откровенно лапает мужчина за все, что только можно (хорошо хоть, что штаны не снял). Я изредка шипел, когда он надавливал на синяки, но старался не подавать виду того, что мне больно. — Какой худой… — что-то сказал тихо, еле слышно, и, Господи, как же я был рад тому, что не разбираю, что он там говорит. Опять зашипел. На этот раз рука коснулась правого ребра, и это прикосновение было самое болезненное из тех, что он совершал. — Больно? — где-то я уже это слышал… Я как-то «на автомате» кивнул ему, после чего он повернул меня к себе и указал на лежащую на полу рубаху. Дмитрий отошел к окну, задумчивыми глазами смотря на улицу, а я, не отрываясь от него, начал одеваться. Что я здесь забыл? Я уже полностью застегнулся, и повернулся к нему всем телом, ожидая, что же он скажет. Надеялся, что пояснит мне, что я здесь делаю. Но когда он повернулся, почему-то вместо объяснений или приказа с его стороны последовал маленький смешок. — Ты что, не в состоянии нормально одеть себя? Я снова не понял, а когда он кивком указал на мою рубашку, то опустил голову и заметил, что пуговицы просунуты не в те петли. Мне было стыдно за такой проступок, и мысленно я кричал на себя, мол, неужели нельзя сделать все как положено?! — Приведи себя в порядок…

Дмитрий Ларин:

Еще тогда я понимал, что с этим человеком придется хорошенько поработать. И в плане воспитания, и в плане моего языка (нужно научить его хотя бы понимать команды, а то так и будет стоять, как вкопанный). Мне было приятно наблюдать за тем, что он боится меня, когда я ощупывал его тонкую кожу. Наверное, это чувство присуще каждому из нас — чувство удовлетворения, когда человек, стоящий ниже тебя на социальной лестнице, боится тебя. Это было весьма забавно. Я видел, как он засуетился, когда я сказал застегнуть все как положено, и стал дрожащими тонкими пальцами пытаться исправить то, что сделал. Специально сверлю его глазами, чтоб не получилось все с первого раза. Мне нравится. — Ты знаешь немецкий? — задал вопрос, когда он уже закончил. Парень отрицательно помотал головой, а после как-то грустно опустил ее вниз. Да уж, Мартин был прав, когда говорил, что проблем с ним будет куча… Но мне же в радость, с одной стороны, ведь знающие и язык, и поведение солдаты были до ужаса скучны (как послушные куклы-марионетки). Я был рад от мысли о том, что эту куклу мне придется сделать самому. — Что же, мой мальчик, нам придется с тобой хорошенько поработать…