Вкус победы

Юлий Онешко:

Сегодня день был относительно спокойным. Я все время проводил в кабинете хозяина (когда я успел его так назвать?), убираясь. На этот раз не рвусь закончить всю работу сразу в один день, ведь вчера из-за этого заснул прямо со шваброй в одной руке и тряпкой во второй. Проснулся уже на диване Ларина… Тогда еще долго стыдился и извинялся перед ним, а он только смеялся. И когда я невольно улыбнулся, я вдруг понял, что рядом с этим человеком стал забывать о том, кем мы оба являемся. Особенно во время уроков. Почему-то Ларин решил, что лучший способ меня обучить его родному языку — это непосредственно постоянно что-то рассказывать мне на нем. Путем того, что я буду спрашивать непонятные слова, он надеялся, что я перестану быть таким далеким от этого наречия. И, что было для меня шоком, это работало. Строить нормальные предложения я по-прежнему не умел (мог примитивно отвечать «да», «нет» или «я человек Ларина»), однако улавливать суть того, что мне говорят — уже более-менее. Мне нравилось его слушать. Замечать, как меняется выражение лица, когда он вдруг перескакивает с одной темы на другую: улыбается, отводя глаза куда-то в окно, а на лице появляются морщины. Иногда он даже смеялся, и тогда я с трудом признавался, что мне было все равно на то, о чем идет речь. Мне просто нравилось смотреть на него, когда он смеется. Я в сотый, или в тысячный раз замечаю, какой же он… Харизматичный. Так, стоп. Пора отвлечь себя от этих мыслей. Беру тряпку и вытираю и без того чистый комод уже который раз. Пока его здесь нет, мне было велено убрать кабинет. Что я успешно сделал. Уже трижды. Я действительно благодарен этому человеку за то, что пристроил меня сюда, но порой здесь банально нечего делать… А рыться у него в документах, бумагах, а уж тем более, вещах мне не позволяла совесть. Черт. Я мысленно ударил себя по лбу. Моей жизни сейчас позавидует любой узник в этом адовом месте, а я еще смею жаловаться! Так не годится… В кабинет неожиданно вошли. Я весь вздрогнул, тряпка полетела вниз и противно плюхнулась на пол. Я удивленно стал смотреть на вошедшего: мужчина в возрасте, весь какой-то нервный, потрепанный, злой. Он, кстати, тоже удивился, когда обнаружил меня в этом месте. — Что ты здесь делаешь? — он непонимающе на меня уставился, и я, примерно понимая, что он спросил, мог только воздух ртом глотать. Все слова из моего запаса будто вмиг выкачали, я не знал, что делать. — Пошел прочь отсюда! — Сэр, — вдруг опомнился я, но не успел объясниться, как вдруг меня ударили по лицу с такой силой, что я отлетел в сторону. Ведро с водой переворачивается и в итоге образуется большая лужа, на которой я — центр композиции. — Ты кто такой вообще? — Я Ларина! Ларина! — тут же попытался объяснить, закрываясь руками от еще одного удара (которого не было, но это была защитная реакция). — Юлий… Юлий Онешко. — Тебе очень повезло, раз офицер решил дать тебе такую огромную честь — сделать своей подстилкой, — он схватил меня за локоть и поднял, — но мне все равно! Убирайся! Дрянь тупая… Меня кинули в угол, и я снова оказался на полу. Что этот тип о себе возомнил?! Да кто он такой, чтоб вот так вот врываться в ЧУЖОЙ кабинет и нападать на меня?! Я бы не возмущался, если бы точно не знал , кому принадлежит все находящееся здесь (в том числе и я). Он нагло выдвигает ящик и берет в руки какие-то бумаги. Мне показалось, что он выругался, когда начал пересматривать взятое. Вдруг вижу, как его лицо исказилось в самодовольной улыбке, и соображаю, что нужно что-то делать. Что? Помешать ему? Откуда я знаю, что он что-то нарушает? Нельзя делать выводы, когда вообще понятия не имеешь, что это за человек и что ему нужно. Но позволить копаться в документах я тоже не мог. Аккуратно встаю, пока тот был занят, стараясь сохранять тишину. Делаю вид, будто меня нет, как какой-то ребенок. Неуверенно ступаю в сторону двери, и тут резко останавливаюсь: он посмотрел на меня. — Ах ты дрянь такая… — направляется в мою сторону, и тут мои нервы не выдерживают: срываюсь с места и бегу в сторону двери, по дороге перепрыгивая разбросанные вещи. Только хочу открыть дверь, как в проходе появляется офицер. От неожиданности не успеваю затормозить и всем телом врезаюсь в него, чуть не сбивая с ног. Поднимаю глаза, а он смотрит на меня так же, как и тогда, в медпункте при нападении: пафосно подняв одну бровь, не выражая практически ничего, кроме удивления. Как-то, не задумываясь, облегченно вздыхаю и опускаю вниз голову. Присутствующие удивились такой реакции. Я тоже. — Сэр, — вдруг прихожу в себя и на заплетающихся ногах пытаюсь отойти назад, — прошу прощение, сэр, я… — Что вы здесь делаете? Он вдруг резко изменился в лице: удивление сменилось непониманием, оно выражало подозрение. Мужчина аккуратно отодвинул меня рукой в сторону, щуря глаза и подходя к этому обнаглевшему типу. «Вот теперь-то ему достанется» — думал я, еще не зная, что достанется не ему, а мне… — Дмитрий Ларин, — он склонился и поприветствовал офицера, — сэр, я пришел сюда, чтоб сообщить Вам, что во втором корпусе произошел бунт со стороны поляков. Начальник лагеря просит Вас подписать приказ о том, что… — Я не понял, почему мои вещи разбросаны? — перебил его Дима (в своей голове я изредка называю его уменьшительно-ласкательным). Я видел, что ему было откровенно говоря плевать на слова военного, он пытался понять, что тут произошло. — Вы не дали мне договорить! — возмущается тот. — Этот оборванец напал на меня! — Прошу прощение, что? — Я не знаю, как Вы воспитываете своих узников, сэр, но он накинулся на меня сразу же, как я вошел сюда! — Вы уверены? — Вы не верите мне? — Нет, что Вы. Прошу прощение, я не понимаю, что вызвало у него такую реакцию… Возможно, незнакомый человек? — Уж я-то точно не знаю, что творится у него в голове, но впредь лучше следите за всякими… — он зло, презренно посмотрел в мою сторону так, что я аж весь сжался. — В общем, Вы поняли меня. — Да, конечно. И еще раз извините за это. — Извинения приняты. Всего доброго.

Дмитрий Ларин:

Мой "коллега", будучи действительно злым, показушно захлопнул за собой дверь. После громкого хлопка в комнате воцарилась тишина, но ее царствование длилось не так долго, как хотелось бы. Я медленно развернулся к Онешко, будучи злым не менее, чем человек, на которого он набросился. Когда мои глаза начали прожигать, уничтожать, разрывать его целиком, парень испугался и сделал шаг назад. Что же, он понял, что настроен я никак не положительно… — Что ты наделал? — зло спрашиваю, и юноша весь дрожит. — Ничего, сэр. — Не ври мне! Да как он смеет! Я ему, значит, практически ЖИЗНЬ подарил, а он отплачивает мне тем, что нападает на моих людей, да еще и не признается в содеянном! Что за наглость! Я и так веду себя с ним так, как ни с кем другим из узников! — Это правда! — он повысил тон, и я удивленно на него посмотрел, — это правда! Правда! — Замолчи! — Это правда! Юлий кричал это, пытаясь до меня достучаться, но я не верил. В конце концов, я даже не позволял ему рот открывать, а он!.. Делаю серьезный, строгий вид, и он тут же замолкает. Что же, я никогда не думал что до этого дойдет, но придется выбивать из него дурь. Как нас учили? Если сразу горб назад не вправить, человек будет ходить с ним до конца? Вот и сейчас, беря в руки дубинку, я понимаю, что нужно воспользоваться этим правилом… Медленно подхожу к нему, заставляя дрожать от страха. Когда останавливаюсь рядом, Юлий опускает вниз голову. Боится. Оно и не удивительно, наказание будет суровым. Поднимаю руки, кожаные перчатки осторожно касаются ворота его рубахи. Как-то на автомате поправляю его, а после спускаю пальцы ниже, расстегивая пуговицы. — Смотри на меня, — очередной приказ, выполнение которого дается ему с трудом. Но он смотрит, кусая губы. Боится? Или волнуется? Спускаю с плеч тонкую ткань, кладу ее на стол рядом. И вот, перед моими глазами раскрывается картина, которую рисовали голод, пытки, страдания… Синяки, кровоподтеки и раны выглядят пугающе на белой коже узника, острые кости готовы прорезать покров. Но он не выглядит так ужасно, как другие люди в этом чертовом лагере. Например, его худоба не так заметна за одеждой, и он не похож на живого мертвеца. А раны уже давно обработаны по моему приказу, осталось только синякам сойти, и он будет похож на нормального, никогда не знавшего таких избиений, человека. — На колени. — Но я… — На колени! Он выбешивает меня своим непослушанием. Смотрю на него, а он — на меня. Говорят, глаза — зеркало души, и по ним можно прочесть то, что творится у человека внутри. Я отчаянно всматриваюсь в них, хватаясь за карие радужки. Они становятся влажными. Я вижу в них… Обиду? Внутри что-то сжимается, и я вдруг впадаю в ступор, буквально на несколько секунд, позабыв о собственном приказе. Лишь когда ОН отвел взгляд, опускаясь вниз, я вдруг пришел в себя. Юноша послушно встал, опустив голову, не говоря ни слова. Он был обречен. А правильно ли я делаю? А вдруг он говорит правду? Нет, не могут мне мои же люди лгать. А кем он приходится мне? Он ведь тоже мой…

Мой.

Нет. Я поступаю правильно. Он должен быть наказан, и пусть даже не за ложь (во что мне с трудом верится), но за такое поведение точно. Как он смеет так себя вести?! Или, может… Да что это такое!?

…

Удар. Он молчит. Снова удар. Снова молчит. Только глаза щурит, а губы сжимает в тонкую полосу. Ну ничего, терпи… Еще один. На этот раз из его уст вырывается громкое шипение. Я обхожу его, становлюсь у бока и вижу, как он пытается сдержать слезы.

Прости меня…

Еще. И еще. И еще. Я сбился со счету, и понял, что пора завязывать, когда тихие всхлипы превратились в сдержанный плач. Сейчас он выглядел как обиженный ребенок. Его, подобно малышу, хотелось пригреть у себя под боком и успокоить. Только вот он не малыш, а плененный красноармеец, который терпит заслуженное наказание. Убираю дубинку прочь и кладу ее на стол. Он продолжает сидеть в таком же положении, стараясь скрыть плач за склоненной головой. Не получится, мой мальчик… Стараюсь не брать в голову то, как он сейчас выглядит и перебороть желание успокоить его, крепко обняв, сказав, что все хорошо и его больше никто не обидит. Вместо этого только беру старую рубашку и аккуратно накрываю ею плечи юноши. — Замерз же весь…

«Скажи, Юлий Я когда-нибудь делал тебе больно ?»