Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Дни шли размеренно, и все вроде бы было так, как положено было быть: все строго выполняли свои обязанности, начиная с меня, заканчивая другими людьми, включая не только солдат, начальников и прочих всех тех, кто был так или иначе одним из составляющих войск Германии. Я старался быть как прежде: все тем же строгим, суровым и уверенным в себе человеком, но с каждым днем замечал, что мои нервы дают слабину, а события способствуют выработке совершенно других ощущений, эмоций, возможно, даже раскрытию новых черт характера. Например, я стал более задумчивым и, возможно, рассеянным. На работе это не сказывалось, ведь никто не видел те моменты, когда я роняю ручку, или по ошибке задеваю какие-то папки. Но если бы это кто-то заметил, и не раз, а несколько, то мой образ в их глазах постепенно тускнел бы. И в принципе, все было бы хорошо, если бы не Юлий, который будто гром появлялся среди ясного неба в моем кабинете. Нет, он нисколечко не мешал мне, и даже наоборот, наверняка дважды думал, прежде чем подойти хотя бы на шаг ближе к моей персоне. Я просто до сих пор не мог привыкнуть к этому человеку. Вот и сейчас, сидя напротив него, я наблюдаю за тем, как его неумелые руки пытаются вывести какое-то подобие тех слов, что я ему написал, и не мог поверить в то, что уже достаточно длительное время я живу, можно сказать, с ним с того момента, как взял под свое крыло. Именно живу. Не вижусь, не встречаюсь, а живу. Он проводит в моем кабинете большую часть своего времени. Что же, понимаю. Ему страшно выходить отсюда. Туда, за дверь, где его в любой момент могут остановить и забрать. Иногда ко мне кто-то заходит, и он тут же прячется за меня. Наверное, даже не с целью спрятаться. Просто в свете последних событий я стал понимать, что он чувствует себя гораздо безопаснее рядом со мной. Просто. Рядом. С того вечера, как я наказал Онешко, пропало несколько весьма ценных для меня бумаг. Собственно, не только для меня, но и для всего лагеря. Это были списки тех, кто попал сюда за первый и второй заезд. Казалось бы, можно было бы прожить и без них, но для моего отчета они нужны были как ничто другое. Я тщетно пытался найти их, и уже сумел поймать себя на мысли о том, что подозреваю в пропаже Юлия. Но я довольно быстро отказывался от этого варианта. Во-первых, Юлий недавно только начал разбирать мой родной язык. Так как он мог найти их? Конечно, он не был дураком, и понимал то, что я ему говорю, но я вел с ним диалоги такие, какие обычно ведут с детьми в классе первом. — Нет, — сказал я. — Посмотри. Мой указательный палец лег на листок бумаги. Юлий тут же убрал свои руки, которые до этого лежали на столе, и с испугом посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на тетрадь и тут же быстро исправил ошибку в слове. Какой он у меня все-таки понятливый… Но нет. Я снова не мог поверить в то, что это сделал он. Я похвалил парня, и тот продолжил. Слез со стола (да, я мог себе иногда позволить усесться и сюда, а что?) и посмотрел в окно. Узники вычищали до блеска территорию. Я удивился, ведь подметался не весь лагерь (или я просто этого не видел?), а лишь относительно небольшая площадь, очертания которой были еле видны. Я хмыкнул, и заметил испугавшегося парня. Быстро махнув тому рукой, тем самым сказал, что ничего не случилось, и он может продолжать свое дело. Так я простоял еще относительно недолго, просто разглядывая то, что творилось в пределах стен этого лагеря. Как же мне надоело это место.

Юлий Онешко:

Пока Ларин стоял у окна, я делал вид, что высматривал ошибки в тексте. На самом деле я высматривал новые детали в нем. Например, я никогда не видел, что бы его глаза отдавали какими-то другими оттенками, кроме темных. Я не видел там светлую радужку, голубую, или, может быть, чуть сероватую. Я видел там темноту. Ту темноту, в которой обычно хочется утопать во снах. В которой кроются все тайны. Такие страшные, опасные, но интересные. Так и сейчас, я не вижу там ничего, кроме ночного неба. Какой же он красивый. Я повторяю эту мысль у себя в голове, уже не боясь ее, ведь привык. Нет же ничего плохого в том, что ты восхищаешься чьей-то внешностью? А у Ларина было чем восхищаться. Сделанный по шаблону, он все же имел свою индивидуальность. Что-то, что цепляло и заставляло вновь украдкой смотреть на него в поисках чего-то нового. В нем была загадка, и, наверное, это было одним из тех, что привлекало меня. Какой же у него пронзительный взгляд. Мне кажется, словно эти две бездны цепляются за меня и выбивают все больше чувств и эмоций. Я чувствую себя нехорошо… — Юлий? Юлий? Я вдруг вздрогнул. Все это время Дмитрий был повернут ко мне лицом. Ко мне! Лицом! А я откровенно ПЯЛИЛСЯ на него, даже не замечая! Мое лицо залилось краской, а я тут же опустил вниз голову. Услышав легкий смешок, понял, что хозяин не злится (я сам не заметил, с каких это пор позволил себе так называть его). И вздохнул бы с облегчением, если бы тот не продолжил: — Нужно кабинет убрать. Я посмотрел на него, стараясь успокоиться. Он окинул взглядом помещение, а потом указал на пол. Деревянное покрытие было грязным до ужаса. Еще бы, ведь уже почти конец осени, и Ларин со своими сапогами часто заносил сюда много грязи (не всегда же быть чистыми даже ЕГО сапогам). Я понимающе кивнул и поторопился взять в руки веник и совок, как вдруг меня за плечо кто-то дернул. — Я буду занят, — сказал Дмитрий мне прямо в лицо. — Сейчас уйду. Все пойдут кушать. Иди к тридцатому кабинету, — мужчина быстро взял бумагу и написал каллиграфическим почерком всего две цифры, но я и без того знал, о чем он говорит. — Отдашь им вот это, а они дадут тебе швабру. Понял? Мне было смешно слышать это его чересчур картавое «понял?». Но я давил улыбку как мог. — Понял. — Хорошо… Ларин глубоко вздохнул и опустил вниз голову. Я слышал, как по всему лагерю передавали, чтобы люди шли в столовую. Это касалось и его. Плечи мужчины были опущены, и было видно, что он никак не хотел идти за порцией какой-то псевдокаши. Какая-то дурная швабра заставила его понервничать. А хотя, было за что… Я и сам занервничал. Дать записку и направить в совершенно незнакомое мне место — очень умно, Ларин! Но я не хотел ему возражать. И потому просто смотрел на него, мысленно обращаясь: «Я тоже боюсь, поверь» И касаюсь пальцами (самими только кончиками) его руки. Тот обращает внимание и строго смотрит на меня. Я осторожно киваю…

…

Как только мы вышли из кабинета, он закрыл дверь. Дмитрий решил пройти со мной полпути, так как нам по дороге. Заодно все солдаты были осведомлены о том, что я — его узник, и что не нужно меня уводить. Никуда. Меня это несказанно радовало, но все же пристальные взгляды некоторых солдат заставляли идти так, будто на расстрел. Хорошо хоть, Ларин рядом был… Я продолжал как ребенок прятаться у него за спиной, подавляя желания схватиться за край мундира и, прижавшись, закрыться от этих взглядов. Мне не было страшно так даже на поле боя. Не удивительно, ведь тогда у меня было оружие. И, наверное, волевой дух. Я с горечью осознаю, что с каждым днем он утихает… Сейчас я беззащитен. — Ну все, тебе туда, — Дмитрий резко остановился, да так, что я ударился об его плечо от неожиданности. Я тут же выровнялся. — Потом сразу же иди в мой кабинет. Я кивнул. Ларин — мне в ответ. На этом наши пути расходятся, и я, опустив взгляд вниз, пытаюсь утешить себя мыслью о том, что к тридцатому кабинету осталось совсем немного. Мужчина ушел, и я тут же быстрым шагом направился вперед. Хотел поскорей со всем этим покончить… Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… И вот, наконец, тридцать! Я как-то машинально улыбнулся, и, крепче сжав в руке лист бумаги, поспешил к нему. Но тут же остановился, прямо около самой двери. Голову посетила мысль о том, как может отреагировать на меня тот, кто сидит там. Будет ли он кричать, будет ли он удивлен (конечно будет), или, может, встретит как-то холодно и слишком безразлично? Кто там будет вообще? Я начал переступать с ноги на ногу, все не решаясь постучать, и как вдруг меня осенило это сделать, тут же действие прервали чьи-то голоса. Там, за дверью. — …Нет, мы не будем этого делать. Говорю же тебе: Ларин откажется, еще и такой скандал устроит! Что? Ларин? Я подошел ближе, вслушиваясь в речи незнакомцев. — Ладно… Но мог бы просто попросить у него списки, солгал бы. Придумал бы какую причину… Еще и этот его узник чертов, он мог рассказать ему! Юлий Онешко, вроде… Сердце забилось сильнее. Я мог поклясться, что расслышал свое имя и фамилию, и оттого легкие сдавило с большой силой. Я глотнул воздух, и тут же закрыл рот рукой, сдерживая кашель. Хоть бы не выдать себя… — Не расскажет, он не понимает немецкий. «А вот и понимаю!» — еще не до конца придя в себя после недолгого кашля мысленно съязвил я. — И Ларин не поверит. Не волнуйся, я уверен: этот мальчишка нам помехой не станет. Другое дело — Мартин. — Я поговорю с ним… — Эй, ты! И в этот момент я не понял, что произошло. Я прислонился к двери достаточно близко с целью услышать то, что слышать не должен, и солдат, который меня окликнул на другой стороне коридора, напугал так сильно, что я свалился на пол, хватаясь за ручку, чтоб не упасть. Дверь открылась, больно ударив меня по голове, и я вскрикнул. Что же, заслуженно… — А ну стоять! Я уже готов был закрываться руками от ударов, если бы не увидел в проеме двух человек. Это были те самые неизвестные… В мозгу вдруг вспыхнуло решение проблемы, и я, протягивая записку Ларина, неистово извинялся перед ними: — Простите! Простите меня, пожалуйста! Простите! Лежа на полу, прикрывал голову одной рукой. Подбежавший солдат уже хотел ударить меня, как вдруг его остановил один из тех, кто были в том чертовом кабинете. — Подождите. Это человек Ларина. Не трожь его. Фух… Я с облегчением вздохнул, и как только я расслабился, то почувствовал, как меня берут за локоть и насильно поднимают. От грубой хватки я вздрогнул. Мужчина быстро прочел записку, после чего как-то мучительно закатил глаза и ушел куда-то в кабинет. — Подождите, я вынесу этому швабру. Уйдя, он открыл мне тем самым вид на то, что творилось внутри. Я мог рассмотреть лишь малую часть помещения, но уже мог сказать, что это место чем-то напоминает мне кабинет Дмитрия. Только он был гораздо светлее. Почему-то в мой взгляд попала яркая зеленая кожаная папка, лежащая на столе. Ее покрывало еще пара листов, но насыщенный зеленый цвет все равно выделялся на фоне общей массы каких-то бумаг. Где-то я ее уже видел… Я прищурил глаза, желая рассмотреть еще что-то, уловить чуть больше деталей, чем мне было позволено. Но тут я увидел, как мужчина выходит, заслоняя собой весь вид. Я поднял голову и посмотрел на него. Черт! Это тот самый человек, что был в кабинете у хозяина! Я узнал его! И как только не по голосу! — Бери и уходи отсюда, — зло сказал он мне, давая швабру в руки так, будто хотел меня ею толкнуть. Что же, если хотел, то у него получилось, ведь я действительно оступился назад на один шаг. — С-спасибо, — запнувшись, выдавил я, после чего чуть ли не побежал назад, крепко в руках сжимая эту треклятую швабру в руках. «В следующий раз пусть сам идет»