Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Я помню, как люди, попавшие на второй заезд, были сразу разделены на две группы: те, кто шли пешком и те, кого везли. Пешие заметно расстроились, ведь грязи было по колено из-за сильных дождей, но шли молча, лишь зло поглядывая на нас. На меня. Но почему-то тогда я гордился тем, что делаю. Я гордился тем, что меня боятся, что смотрят как на урода, и это приносило мне удовольствие. Помню, как Мартин стоял рядом и с улыбкой отмечал: — Производство растет, рабочие силы тоже, — я непроизвольно кивнул. — Я рад, что все идет так, как должно идти. — Я тоже. — Ты хорошо выполняешь свою работу, Ларин. — Благодарю. Тогда я действительно был горд за то, чем занимаюсь. Как мне говорили (и как я считал), я «очищаю» эту землю от смешанных рас и тем самым даю начало новому, совершенно иному миру, которым будут править те, кто достоин жизни. Такие, как я. Сейчас, находясь не далеко от центральных ворот, я взглядом окинул происходящее: люди, еще даже не ставшие узниками, стояли шеренгой предо мной. Я прищурил глаза от яркого солнца. Было душно, пот стекал по моему лбу, подбородку, носу, но я игнорировал этот факт. Напротив несчастных — мои люди, а рядом — как по традиции — Мартин. Мне хотелось бы глубоко вздохнуть, убрать пот с лица и оттягивать подступающий момент еще долго, но я не мог. Не здесь, не в том положении, в котором все мы оказались. Идя на войну, я был воодушевлен рассказами о том, как прекрасно будет житься людям в новом, огромном и могучем государстве. Но сейчас, попав сюда, я боюсь смотреть на свои руки. Мне кажется, там кровь убитых, которую я тщетно пытаюсь смыть. — Приготовились! — я скомандывал, и тут же высоко поднял голову, стараясь выглядеть непринужденно. Оружие было направлено на людей, те вздрогнули, но не смели шевельнуться. Простите… — Огонь!

Юлий Онешко:

Я резко открыл глаза. Глотая ртом воздух, бил себя по груди в надежде на то, что невидимый клуб пройдет, но становилось еще хуже. Кашель прошел так же неожиданно, как и начался. Из-за резкого подъема перед глазами все закружилось и поплыли черные пятна, но я на удивление быстро нормализовался. Свесив ноги с кровати, осмотрелся: постель (какой-то драный матрас и столь же драные покрывало с подушкой) была смята и скручена. При малейшем передвижении доски скрипели, и я старался сильно не шуметь. Перевел взгляд на стул, стоящий рядом (я так и не понял, зачем он здесь, еще со дня, когда меня сюда привели). Я в удивлении распахнул веки и поднял брови: на обшарпанном деревянном покрытии стояла миска овсяной каши, кусок черного хлеба и ложка рядом. Не сложно было догадаться, кто это сюда принес. Когда я принялся поглощать свою порцию, то вдруг понял, насколько я был голоден. Не помню, когда ел в последний раз, но это было не столь важно: в таких местах не думаешь об этом, а лишь довольствуешься тем, что тебе дали ХОТЯ БЫ кусок хлеба. Я чувствовал себя неловко. Сейчас, поедая все это, я прекрасно знал о том, что узники голодают, и наверняка отдали бы все, что имели за крошки с моей тарелки. Как же мне стыдно… Неужели я забыл, где нахожусь? И кем являюсь? Нет, не забыл. Просто сделать ничего не мог. Моя мораль говорила, что я должен быть на месте тех, кто сейчас страдает, но в то же время какая-то часть меня твердила, что я не должен злиться на собственную удачу. В конце концов, не я же выбрал для себя и для них такую участь? Быстро доев, я наконец встал с этой твердой скрипучей кровати и поспешил направиться в кабинет Ларина. Если честно, я не хотел туда идти (ввиду самого хозяина там), но и здесь оставаться не мог. И даже не из-за того, что Дмитрий как-то жестоко обращался со мной, кричал, заставлял убирать. Наоборот, он вел себя со мной уж слишком хорошо, несмотря на то, что я — узник, а он — офицер. Его хорошее обращение пугало меня, наверное, больше, чем шанс получить по шее. Ибо я не понимал, кто он мне: спасение, которое подарила мне судьба в такой трудный час, или же это только иллюзия спасения? Я бился от одних прутьев к другим, не в состоянии выйти из клетки, которую мне построили. Или я сам это сделал? Быстро проскакиваю в коридоре к кабинету (не хочу, чтобы меня кто-то видел). Почти бесшумно открываю дверь и захожу внутрь, так же бесшумно ее и закрывая. Сразу зайдя, вижу привычную картину: повсюду разбросаны бумаги, вещи лежат не на своих местах. Только вот посреди всего этого была одна большая, выделяющаяся деталь: офицер, тщетно пытавшийся что-то достать под столом. Он, не заметив моего присутствия, стоял на коленях и рукой шастал по полу. — Ай, черт! — выругался немец, резко поднявшись и оттого ударившись головой об крышку стола. Увидев меня, он удивился. Я же — просто испугался. — Доброе утро, — машинально поздоровался я. — И тебе доброе утро, — вежливо ответил мне Ларин, вставая с колен. — Ты ел? — Да, — я старался отвечать коротко и ясно. — Спасибо. Дмитрий промолчал. Он улыбнулся, сложив руки за спину, и после небольшой паузы продолжил: — Видишь? Нужно убрать. Я кивнул. «И без тебя вижу» — хотелось ему ответить, но я, как всегда, сдержал себя. Я тут же подошел к давно изученному комоду и, открыв нижнюю тумбочку, взял в руки веник. Вторая рука потянулась за совком. Я с ужасом понимал, что придется убирать долго, ибо за ночь этот немец создал такой беспорядок, который не удавалось детям в песочнице. И только я хотел уже идти к другому концу комнаты, как вдруг Ларин меня остановил. — Что? — как-то машинально задал я вопрос, и понял, что это прозвучало слишком резко. Он, ничего не говоря, взял меня за обе скулы и поднял голову вверх, что-то высматривая. Лицо заболело от его прикосновений, но я молчал, ибо и боль была терпима, и возразить я не имел права. Вдруг ощущаю, как другая кисть ложится на шею. Мои веки вздрогнули, а сам я напрягся, потому что сейчас мы стояли в таком положении, в котором обычно люди целуются. Черт, о чем я вообще думаю? Я попытался себя успокоить, но вдруг мои щеки отчаянно запылали, когда офицер провел большим пальцем ниже губы. — Побриться бы тебе, приятель… — Простите, что? — Пошли. Наверное, я выглядел глупо. Не хотелось долго мучить себя мыслями о том, что сейчас произошло, и я решил сконцентрироваться на нашем пути. Куда мы идем? И зачем? Может, он имеет в виду медпункт? Но зачем, ведь раны уже почти не болят, и выгляжу я лучше, чем любой другой из узников. Не понимаю… Идя рядом с Лариным по коридору, я сутулил плечи и изредка поглядывал на него. Тот точно знал о том, что я чувствую: я видел это по его ехидной улыбке, довольным глазам. «Чего лыбишься?» — хотелось спросить, но я только отвел свой сердитый взгляд в сторону. Мы шли дальше, коридор пустел. Я не видел даже солдат, стоявших на поворотах, как это обычно бывало. Неожиданно Дмитрий остановился, достал из кармана ключ и быстро повернул замок в двери. — Стой тут, — он пальцем указал мне на пол. «И без этого понял» — снова про себя сказал я ему, а потом сам удивился тому, что стал так хорошо понимать немецкий. «Наверное, эта методика работает…» И я стоял. Когда Ларин зашел внутрь, я уж хотел посмотреть, что это за комната, но он, будто зная мои намерения, тут же захлопнул дверь прямо перед моим носом. От испугу я оступился назад. — Тоже мне…

Дмитрий Ларин:

Я достал из ящичка небольшую бритву и мыло. Наверное, мое решение было странным, но мне настолько сильно хотелось привести в порядок лицо парня. И самодовольно улыбался, когда увидел, как его щеки покраснели от моих прикосновений. Дверь захлопнулась, и я оказался перед ним. Непринужденно держа принадлежности в руках, кивнул ему, говоря тем самым, чтобы он шел за мной. Идя впереди, не позволял даже рассмотреть то, что находилось у меня в руках. Пусть мучается в попытках догадаться… Я не вел его в душевые, так как они находятся в отдельном корпусе, и тогда нам пришлось преодолеть немалое расстояние отсюда до точки, которая нам необходима. По пути каждому пришлось бы объяснять, куда ты идешь, с кем и с какой целью. А для меня это была лишняя трата времени и нервов. Потому, я веду его в комнату гигиены. Зайдя туда, тут же закрыл за нами дверь и протянул Юлию то, что взял. Неожиданно для себя понял, что ему не помешало бы помыться полностью… Всего в этой комнате (а она была относительно небольшая) было две душевые кабинки, которые разделялись между собой стеной, и на каждой из которых была дверь с защелкой. С противоположной стороны стояли полки для обуви, на стене — крючки, а под ними — лавочка. Юлий удивленно распахнул глаза, но принадлежности взял безо всяких возражений, вопросов и прочего чего-то ненужного. — Раздевайся, — приказал я, и он удивился еще больше. Я зло заулыбался. Тонкие пальцы начали расстегивать пуговицы рубашки, оголяя ключицы, грудь, плечи… Я внимательно следил за действиями юноши, откровенно смотрел на него. На его тело. Худощавое, но подкаченное, с еще не сошедшими синяками и ранениями, оно не отталкивало от себя таким видом, а наоборот, привлекало. Его цвет был скорее не мертвенно-бледный, а нежно-оливковый. Я так и смотрел, пока не заметил, что его руки остановились, и не понял, в чем дело. А когда поднял взгляд на лицо парня, то все вдруг прояснилось: он достиг штанов. Я видел уже привычный румянец на его щеках и, улыбнувшись, отвернулся. Не буду уж сильно смущать несчастного… — Душ там, — делая непринужденный вид, я чуть оборачиваюсь, но не смотрю, сдерживая смех (однако улыбку все равно не мог, да и не старался). — Да… Тишина длилась какое-то время, после чего я услышал характерный щелчок и понял: Юлий зашел. Спустя еще какое-то время я услышал звуки воды. Я ждал, и надеялся, что Онешко разумный и не будет долго с этим затягивать. Но вода лилась, а я не слышал, чтобы он приступал. — Юлий? — Да? — Все хорошо? Он молчал, и я уж было хотел заглянуть туда, как парень сам дал мне ответ: — Нет. Холодно. Холодно? Вода, что ли, холодная? Отрегулировать не может? Я вспомнил о том, что сейчас только начало дня, и вся горячая вода должна еще находиться в бойлере. Да, скорее всего, проблема в регулировании. Глубоко вздохнув, я потер переносицу и подошел к двери кабинки, что он выбрал. — Открой. Он послушно выполнил мой приказ. Я старался не брать во внимание тот факт, что Онешко сейчас полностью открыт предо мной. Моя рука осторожно отодвинула его в бок, а я, после, поставив ее под душ, понял, что он действительно холодный. Я выдохнул и осторожно, стараясь себя не намочить, стал крутить краны (но пара капель все же попала на меня). Спустя недолгое время полилась теплая вода, и я кивнул парню, говоря, что тот может приводить себя в порядок. — Спасибо. — Да мойся уже… Я вышел. Глубоко вздохнув, снова потер переносицу. Беря на работу Юлия, я прекрасно понимал, что с ним будет много забот, и это не являлось чем-то удивительным для меня. Наоборот, я уже привык, и с испугом понял, что забота об этом парне — единственное, что меня спасает от утопии, которую я создал себе, подписав договор о переведении меня, Ларина, в концентрационный лагерь. О чем я только думал? Иду к зеркалу и смотрю на себя: неизменная, аккуратно уложенная прическа, маленькие черные глаза, тонкие губы. Все, как обычно, только вдобавок к этому уродству на мне появилась парочка новых морщин. Я выгляжу безупречно, как всегда, но в то же время понимаю, что отвратительно. Открываю холодную воду. Мою руки непонятно зачем, а потом начинаю умывать лицо. Наверное, хочу смыть грязь на своем теле. Ее не видно, но я точно знаю: она есть. — Какой же мразью ты стал, Ларин… Неожиданно слышу крики и тут же встаю в соответствующую позицию: ноги на ширине плеч, а руки (наверное, от испуга) разведены в стороны. Кричит Юлий, я успокаиваю себя и подхожу к двери. — Эй, что случилось? Что происходит? — спрашиваю на повышенных тонах, стуча в дверь. Повернув голову в сторону, замечаю, что кран в раковине я так и не закрыл. Черт! У него там сейчас кипяток хлещет! Я сделал шаг с целью перекрыть поток холодной воды, но тут дверь резко раскрывается и на меня налетает Онешко. Я не успеваю сообразить, что происходит: подскальзываюсь на влажной поверхности и, широко распахнув глаза, падаю всем телом вниз. Чертов Юлий! Открываю глаза и первое, что вижу, это русую макушку головы парня. Я собираюсь встать, но неожиданно понимаю, что не могу по причине того, что на мне кто-то лежит. Угадайте кто! — Эй? Эй! Ты там живой? Пытаюсь поднять его, а сам сгибаю колено и пытаюсь встать. Тело Онешко падает между моих ног, а я, наблюдая, как его голова медленно поднимается, отвлекаюсь на это и снова подскальзываюсь. На этот раз больно ударившись головой, щурю глаза и зло шиплю. — Черт… Ты живой, а я, похоже, нет, — хватаюсь рукой за затылок и тру место ушиба. Поднимаю голову и вижу, как испуганный юноша смотрит на меня своими большими глазами. Я только сейчас заметил, что одна его рука является какой-никакой опорой для мальчишки, а вторая — крепко стиснула мой мундир. Неожиданно для самого себя поняв, в каком положении мы находимся, я вдруг, как и он, заметно покраснел. Он же сейчас полностью голый! ГОЛЫЙ, твою мать! — Юлий… — Что? — Что ты делаешь? — Простите. — Слезь с меня! Он замешкался и попытался встать, с чем справился успешно. Я же, невзирая на ситуацию, в которую попал, старался сохранить самообладание и успокоиться. Так же поднявшись, сделал вид, что ничего не произошло, и подошел к крану. Вода тут же прекратила течь, а вот с душем еще нужно будет повозиться… Хоть бы не ошпарить водой руки. — Приведи лицо в порядок, — я повернулся к нему и кивком указал на щетину. — Извините… Махнув рукой, я снова отвернулся. «Видел бы ты, парень, как я покраснел… Или видел?».

…

Юлий Онешко:

Я стоял рядом с ним и смотрел, как он меняет свой мундир. Мне хотелось выйти из комнаты прочь, но Ларин заставил стоять меня и держать его идеально сложенную одежду. Сам же я был уже в серо-желтой рубахе и каких-то коричневых штанах. Они были на меня как раз, а вот рубаха была велика, и складывалось такое впечатление, будто я хожу в мешке. Но она приятно пахла каким-то порошком, в ней чувствовалась чистота. Было приятно. Почему-то мозг сразу подкинул вариант о том, что это одежда на мне из гардероба офицера. Да нет, бред какой-то… — Будь осторожней, ладно? — он повернулся ко мне и улыбнулся, чем вызвал чувство неловкости, и я опустил голову. Наверное, за такое полагается соответствующее наказание. А если бы я в руках держал бритву? Что, если бы ранил этого человека? Я, наверное, сам себе навязываю, но, Господи, как же мне стыдно за это! — Простите меня… — Прощаю, — я вдруг поднял голову. — Но постирай одежду. Я снова опустил голову, но уже за тем, чтобы он не увидел моей улыбки. Наверное, это было бессмысленно, ведь, отходя от меня, Ларин издал издевательский смешок. Тихо шепчу: — Спасибо… Впервые за долгое время говорю на своем родном языке.