Вкус победы

Юлий Онешко:

Темнота начинает сгущаться вокруг меня, образуя невидимые сети, из которых мне не выпутаться. Они липкие и тянутся ко мне, а я в панике пытаюсь уйти от неизбежного. Мне страшно… — Пожалуйста, помогите! — кричу, не оставляя попыток выбраться из темноты. — Кто-нибудь, пожалуйста! Тишина… Всепоглощающая тишина бьет по мне с такой же силой, как град по беззащитным растениям. Никто не приходит, а я продолжаю стоять один, ничего не знающий и не понимающий. Я чувствую страх. Страх, который перерастает в панику и с каждой секундой убивает во мне все живое, все человеческое. Он как волна окутывает меня, а я, пытаясь не утонуть, захлебываюсь черными волнами. Неожиданно впереди появляется чья-то фигура. Сначала она неподвижно смотрит на меня, будто прожигает, пытается создать своим взглядом белое пятно на мне — единственное светлое, что здесь есть. Но затем начинает беззвучно двигаться. Я не вижу его — он будто сливается с темнотой вокруг — но я точно знаю, кто это. — Ларин… Ларин! Помоги мне! — отчаянно рвусь вперед, к нему, с возникшей от спасения улыбкой. — Наконец-то меня кто-то услышал! Ларин! Но он молчал. Ответа не было, а я не мог поверить в то, что мужчина бездействует. Не понимая ничего, я неотрывно смотрел на него, чувствуя, как липкая черная смола поглощает меня, но не мог ничего сделать с этим. Единственный мой шанс на спасение — человек, стоящий впереди. Я только сейчас заметил улыбку на его лице — самодовольную и циничную, она была похожа на злобный оскал. — Скажи, Юлий, — я замер, не шевелясь, смотря на него широко открытыми глазами. — Я когда-нибудь делал тебе… Что? Пол подо мной начал рушиться, а громкий смех Дмитрия пронзил пространство своей остротой. Я кричал. Отчаянно кричал, срывая голос, и потом лишь с паникой наблюдал за тем, как неизвестная субстанция закрывает мне путь наверх собой. Свет совсем исчез, и я не видел ничего. Неожиданно я почувствовал, как что-то холодное скользит по мне. Открыв глаза, с ужасом понял, что это чьи-то руки. Белые, как снег, и такие же холодные. Их костяшки были острыми и прикасались к моей коже так, будто хотели ее разрезать. Я пытаюсь закрыть глаза, но не могу, как будто мною кто-то управляет. Или что-то. Рука скользит к моей шее, а я закидываю голову назад, дабы избежать прикосновений. Не хочу, не хочу этого видеть! Чувствую, как чье-то дыхание действует на мою кожу подобно кипятку, а руки перешли границы дозволенного и начинают лапать в более откровенных местах. Я не понимаю, что происходит, и вдруг слышу такой знакомый, изученный, родной, но зловещий смешок. — Больно? Скажи мне, Юлий… Юлий. Юлий! Юлий! ЮЛИЙ! Резко открываю глаза. Пытаюсь отдышаться, но кислород упрямо не хочет проходить внутрь по моим дыхательным путям, и я задыхаюсь. Меня бьют по спине, а я кашляю, постепенно приходя в себя. — Эй! Эй, Юлий! И когда вижу перед собой Ларина, тут же поднимаюсь и свешиваю ноги с кровати. Я почти успокоился, но как только его увидел, начал снова задыхаться. Что он тут делает?! —Ты в порядке? Юлий, ответь мне! — он садится рядом и кладет одну руку на мою спину, а вторую — на плечо, приобнимая. Дрожь прошлась по всему телу от его касаний. Это дало мне толчок и я поднялся, выставив ладонь перед ним, пытаясь сказать, чтобы он не подходил. — Все хорошо, — через силу выдавливаю, и вдруг замечаю, как быстро нормализируется мое дыхание. — Все хорошо, — зачем-то повторяю. — Ты кричал во сне, — Дмитрий встает на ноги, попутно поставив на стул миску с супом и куском черного хлеба. Я только сейчас заметил на стуле еду. — Ты уверен? — Да, все хорошо, — какой раз уже говорю ему по счету, но он будто не слышит меня. Наступила тишина. Я, шумно глотнув воздух, наконец выровнялся и оторвался от стены, к которой прислонялся ранее. «Это был всего лишь сон. Всего лишь дурацкий сон!». Я мимо воли улыбнулся, чем вызвал непонимание у офицера. Но объяснить не мог, оставалось только молчать. — Кушай. Потом я жду тебя в своем кабинете. Понял? — Понял.

Дмитрий Ларин:

Несколькими минутами позже, я сидел за своим столом и думал обо всем произошедшем. После того случая я не сразу стал разбираться над вопросом, ставшим предо мной горой, которую я не мог ни обойти, ни просверлить. Остается только разгребать грязь и кучи камней в попытках взобраться на вершину проблемы, а потом быстро ее решить, скатываясь вниз. В тот вечер я достаточно долго успокаивал Юлия, ведь он был сам не свой. Парень долго извинялся предо мной, а я смотрел и недоумевал, почему он чувствует себя виноватым. В конце концов, он — то, из-за чего теперь дорогие документы, аккуратно сложенные, лежат у меня в тайнике. Я сильно удивился, когда он мне их отдал, и вдруг понял, что взять их — было огромной ошибкой. Их будут искать, а первым подозреваемым буду как раз-таки я, ведь у меня была пропажа. Это мои документы, и сейчас они не рвутся в догадках, кто бы это мог быть. Все и так очевидно. Но я принял папку из рук Юлия осторожно, с огромным трепетом, но не потому, что я боялся за ее содержимое. Мне просто казалось, что Онешко был таким зашуганным, будто одно мое неверное движение — и я его спугну, а он зайцем убежит от меня. Помню его холодную ладошку и пальцы, сжимавшие мою кисть. Почему-то вспоминая это, дико смущаюсь, но на душе становится тепло и приятно. «Хоть кому-то я нужен» — с улыбкой отмечаю и встаю, подходя к полке со справками. Вдруг слышу шаги приближающихся людей и настороженно поворачиваюсь в сторону двери. В кабинет неожиданно входят, не спросив разрешения, и даже не постучавшись. Я поворачиваюсь всем телом к вошедшим и зло смотрю на них. — Чем могу помочь? — спрашиваю, хотя на самом деле хочу выпроводить их громким матом. — Дмитрий Ларин? — сказал один из них так, будто вовсе не спрашивает, а констатирует очевидное. — Могу я задать вам вопрос? — В чем дело? — Что вы делали вчера вечером, приблизительно в период между шести до семи тридцати? — Был в своем кабинете, — я изображал искреннее удивление, а сам внутри уже тысячу и один раз сжег этих двоих на костре. Я не сразу понял, где слышал этот голос раньше, но вот, до меня дошло осознание: это те самые люди, которые были в кабинете вчера. — А что? Что-то случилось? — Из кабинета оберфюрера были украдены весьма ценные документы, — заговорил со мной этот паршивец. — Вы что-нибудь знаете об этом? — Из моего кабинета. В помещение входит низкий, поседевший мужчина с кучей морщин на лице. Он приветствует всех взглядом, но молчит, а затем внимательно осматривает меня. Мы поздоровались и отдали ему честь, после чего старик кивнул и спокойным голосом сказал: — Продолжайте. — Вам что-то известно об этой пропаже? — Что пропало? — Не важно, отвечайте на вопрос. — Ничего, — с уверенностью говорю я, и лгу так же искусно, как это делают лисы по представлению многих. — Но, должен признать: у меня у самого пропали весьма важные документы. — Почему вы не сообщили об этом? — они издеваются? — Я все это время тщетно пытался отыскать их. Раз уж мы заговорили о пропаже, позвольте поделиться и своей историей. Буквально несколько дней назад, два, а может три, у меня из кабинета исчезла папка с перечислением людей, поступивших в лагерь в период первого и второго заездов. — Вы хорошо искали? — Уверяю Вас: я обыскал каждый уголок своей комнаты и кабинета, перекопал грязное белье, но ничего не обнаружил. — Вы не возразите, если мы осмотримся здесь? — Мне нечего скрывать перед вами. Я отошел в сторону и эти двое прошли вперед. Я не видел, но точно знал: они начали подходить к каждому шкафу, к каждой полочке, пересматривать по тысячу раз каждый ящик моего стола. Но никто из них не знал, что в одном из таких ящиков двойное дно. Оберфюрер, Пауль Фишер, подошел ко мне чуть ли не вплотную. Он пронзительно смотрел на меня, а я, не шевелясь, держа руки за спиной, делал непринужденный и совершенно спокойный вид. Но на самом деле мне было жутко неудобно: зная, что сейчас те двое шастают по моему кабинету, а еще один стоит и смотрит как на врага народа, я не мог чувствовать себя комфортно. Вдруг Пауль прикрывает глаза и обходит вокруг меня, медленно, не спеша, будто внимательно всего изучая. — Говорите, что были в кабинете? — неожиданно спрашивает он. — Так точно. — Мне известно о том, что вы взяли, если можно так выразиться, одного узника под свое крыло. — Исключительно затем, чтобы использовать его. Я человек занятой, и у меня нет времени выполнять всю ту грязную работу, которую я сейчас свесил на него. Сами понимаете: приказы, новые приезжие… — Я понимаю. Юлий Онешко? Так его зовут? — Совершенно верно. — Что он делал тем вечером? — Был со мной в кабинете и занимался уборкой. Осмелюсь спросить: Вы подозреваете меня в том, что мой человек украл их? — Я поверю Вам на слово, но мне хотелось бы лично встретить этого Вашего Юлия Онешко, — с каким-то отвращением в голосе произнес мужчина. Я смотрел на него в тишине. Он — на меня с нескрываемой злостью. Мы оба понимали, что значила эта фраза: он хочет кинуть на хрупкие плечи парня камнем еще один допрос. Я не мог позволить ему сделать это, хотя бы потому, что знал: то, что приготовил ему этот человек, он не выдержит. Я прекрасно был знаком с Паулем, и, мало того, он был тем, кто подготавливал меня к военной службе. — Я не понимаю Вас. — Все Вы прекрасно понимаете, Дмитрий. Дверь со скрипом открывается, и я вижу будто бы крадущегося человека. Юлий неуверенно входит внутрь, с широко раскрытыми глазами и сутулыми плечами. Я мог поклясться, что если бы он зашел раньше, то по приходу этих троих спрятался бы мне за спину. А сейчас парень мялся возле прохода, ведь у него нет его «убежища».

Юлий Онешко:

Мне казалось, это еще один кошмар: нацисты стояли и смотрели на меня такими глазами, что хотелось немедленно выйти и, громко хлопнув дверью, убежать отсюда. Среди уже знакомых лиц я отметил лицо Ларина и незнакомого мне старика. Он стоял ближе всех ко мне, рассматривая меня всего с большим любопытством. Дмитрий стоял за ним, достаточно далеко. Я видел тревогу в его глазах. Что здесь происходит?.. — Это он? — спрашивает незнакомец и подходит ко мне, а я пытаюсь скрыть дрожь во всем теле. — Он, — коротко ответил Ларин. — Юлий, подойди ко мне, — говорит старик, но я стою, даже при том, что знаю, что он мне сказал. Перевожу взгляд на Диму. «Что все это значит?» — хочу спросить, и мужчина, будто слыша мой вопрос, почти заметно кивает. И я подхожу. Меня тут же берут за ворот рубашки и чуть натягивают на себя. — Офицер, что это? — Рубашка, — отвечает ему немец. — Я понял, но что она делает на узнике? Где его униформа? — Давно изодрана и порвана, мне пришлось дать одежду из своего гардероба. Я не хочу, чтобы передо мной ходил человек в грязной порванной одежде. — Мне это не нравится. — Позвольте мне самому решать как будут выглядеть мои люди. Гресс лично подписал мою просьбу о том, что бы я имел полную волю над этим человеком. Я толком не мог понять, что они говорят, и некоторые слова мне были совсем уж неизвестны, но одно я знал точно: этот старик нападает на Ларина своими расспросами, а тот будто сурок выворачивается, отвечая точно и правильно. До меня только что дошло осознание происходящего. Они пришли за документами. Я вздрогнул, что ощутил мужчина и косо на меня посмотрел. После отвернулся к Ларину и вновь заговорил: — Дайте мне его на время. Я с ним лично побеседую и расспрошу. — Уверяю, в этом нет необходимости. — А мне кажется, необходимость есть. Ведите его. Что происходит? Те двое подходят ко мне и берут за плечи, и мое сердце вдруг будто бы остановилось. Они уводят меня, но куда? Глаза бегают от одного человека к другому, а легкие сжимаются. Что сейчас будет? — Я не разрешал вам этого, — зло скалит зубы Дмитрий, делая шаг вперед. — Повторюсь: только я решаю судьбу этого человека. Отпустите его. — Мы вернем Вам его завтра вечером после допроса. Ларин, придите наконец в себя! У меня из кабинета пропали ценные бумаги, а он — единственный не наш человек, который находится в этом корпусе! — Лично говорить с ним у Вас не получится, только в присутствии меня. Пауль, при всем моем уважении, я прекрасно знаю Ваши методы. Поймите меня правильно, мне не нужен изувеченный узник в моем кабинете. Если хотите этого, Вам придется обратиться лично к Мартину. У него лежит указ. Наступила тишина. Эти люди смотрели на Ларина злыми, недоверчивыми глазами. Я ясно понял: он остановил их и не дал меня забрать. Но не дал ли? Или это только на время? Мои плечи отпускают и толкают в сторону Дмитрия, будто какой-то ненужный мусор. — Хорошо. Я учту Ваши слова. До скорой встречи. — Всего доброго. Когда они ушли, я наконец смог повернуться к Ларину и осмотреть его. Мужчина глубоко вздыхает и мнет в руках свои волосы, не глядя, устало садится на стул и держится за голову. Я вижу: его что-то терзает изнутри. Спокойствие, которое он демонстрировал все это время, куда-то улетучилось и на его место пришла озадаченность. Я ничего не говорил, но так сильно хотел обо всем расспросить… Я хотел помочь ему. Дим, пожалуйста, расскажи мне. — Юлий, — от мрачного тона офицера я вздрогнул и напрягся. — Нам нужно поговорить.

Дмитрий Ларин:

Мы оба понимали, что этот разговор не предвещал ничего хорошо, но я не думал, что результат будет таким. Весь остаток дня Онешко ходил так, будто его лишили всех эмоций и чувств. Я не мог смотреть на то, как он безразлично относится ко всему, но и скрывать правды тоже от парня не хотел. «Юлий, все будет хорошо» — говорил я ему, но он будто не слышал. Мне было и вправду обидно за юношу, и мог бы оставить все, как есть, чтоб он сам разобрался и уложил эту новость у себя в голове. Но не мог смотреть, как обреченный человек бессмысленно таскает свое тело по кабинету, не найдя уголка для приюта. Не в силах больше терпеть подобное, решаю прекратить его мучения и отправить в свою комнату. Может, выспится, да успокоится, обдумает все хорошенько... Иду по коридору с миской каши и хлебом в одной руке, а во второй — со стаканом воды. Думал о том, что еда как-то отвлечет его и на сытый желудок он перестанет убиваться. Хотя, обычно в таких ситуациях помогает вовсе не гречка с водой, а алкоголь. Я не могу ему это предоставить, поэтому делаю то, что в моих силах. Тихо открываю дверь и сразу же вижу юношу, сидящего на кровати. Он смотрит «в никуда», усталыми грустными глазами. Я еле слышно сглатываю ком, застрявший в горле. Таким я не видел его никогда. — Эй, ты в порядке? — спрашиваю у мальчишки, но он молчит. Я осторожно подхожу и ставлю еду на обшарпанный деревянный стул, а сам сажусь рядом с Онешко. Тот никак не реагирует ни на съестное, ни на мое присутствие. Будто всего этого здесь нет, и он продолжает так сидеть в одиночестве. Я глубоко вздыхаю и расслабляю плечи. Смотрю вперед себя. — Они заберут меня? — неожиданно спрашивает, и я поворачиваюсь. — Те люди. Он говорит на русском, и я не понимаю точно, что он сказал. Сохраняю минутную паузу, думая, что ответить, но вместо нормального ответа приходит только то, что я говорю ему регулярно: — Не бойся, все будет хорошо, — я пытаюсь сделать какое-то подобие улыбки, но, поняв, что у меня просто ужасно получается, прекращаю показывать фальшивые эмоции. Этот человек со мной честен, и с моей стороны утешать его с помощью натянутой лыбы — худшее, что может быть. «Дурак ты, Ларин» — мысленно ругаю себя за это. — Значит, заберут… Тишина. Я смотрю в маленькое окошко в стене: месяц, поднявшись высоко над землей, льет на нас с Юлием свои холодные лучи, и оттого так светло в комнате. Обстановка весьма странна, но я делаю вид, что все так и должно быть. Неожиданно парень всхлипывает и закрывает себя руками. От удивления я открываю рот, не зная, что делать в такой ситуации, но тут же быстро схватываюсь и решаю приобнять его за плечи. — Тихо, не плачь, — аккуратно говорю, чувствуя редкую, но периодическую дрожь по всему телу. — Пожалуйста, Юлий, не плачь. Все будет хорошо. Я аккуратно беру его за руку, крепко сжимая, не позволяя больше закрываться. Наверное, именно поэтому парень сдерживает себя: он знает, что я вижу его слезы. — Ну, посмотри на меня, — мягко говорю и сажусь ближе, обнимая крепче. — Все будет хорошо, вот увидишь… Вторая моя рука гладит Онешко по голове, а пальцы неосознанно зарываются в светлые пряди. Как бы странно это не выглядело, но это подействовало на юношу и он перестал всхлипывать. Только глаза еще были влажные от слез, и при свете месяца казались двумя большими голубыми искорками. Мне нравится заботиться о нем. Нравится приносить еду ему рано утром, пока он спит, и наблюдать за тем, как редко во сне вздрагивают его ресницы. За тем, как сутулые плечи радостно распрямляются, когда я не кричу на него за какую-то ошибку. Нравится смотреть, как смущается, когда прикасаюсь к нему, или подхожу так близко, что чувствует мое дыхание у себя на лице. Наверное, именно поэтому я не хочу отдавать его. Мне нравится он. Весь, целиком, без остатка. Мягко спускаю руку на шею и приближаюсь к парню. Он поворачивается, я чувствую мурашки на его коже. С каждым удаленным сантиметром между нашими лицами чувствуется напряжение, а внутри все будто сжимается. Я прикрываю глаза, аккуратно касаясь своими губами его губ. Боясь напугать, боясь того, что не поймет и оттолкнет меня. Но он не делает этого. И я, решаясь на отчаянный шаг, целую его. Так нежно и отчаянно, пытаясь передать то, что я чувствую. А чувства были смешанные, странные. Непонятные, но такие правильные. Поцелуй длится целую вечность, но кислорода становится меньше, и я неохотно разрываю его, тихо шепча парню в самые губы: — Все будет хорошо. Верь мне.