Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Я шел к Мартину с документами в руках. Отчет за последние три месяца был готов, и я должен отдать эти бумаги своему приятелю. Но после всех событий, что произошли со мной, я ставлю под сомнение то, стоит ли его называть приятелем. И стоит ли ему доверять вообще. Люди, которых я уважал и ценил, сейчас стоят у меня первыми в списке тех, кого нужно опасаться. Мне начинает казаться, что все в этом лагере знают, что происходит, и один я нахожусь в неведенье. Чуть приоткрываю дверь и громко говорю: — Разрешите войти! — Разрешаю войти. Мартин сидел за своим столом и что-то писал. Рядом с ним стоял стакан воды, а еще недалеко — мусорная корзина, в которой покоились свертки бумаги. Видимо, работа кипела. Мужчина добродушно мне улыбнулся, и вроде все было как прежде и его отношение ко мне не изменилось, но я все равно предпочел бы относиться ко всему с подозрением. — Доброе утро, — я поздоровался и встал напротив Гресса. Начальник тут же поднялся и протянул мне руку, и я вежливо пожал ее. — Доброе. Что-то произошло? — Я принес отчеты по производству и численности лагеря за последние три месяца, — мои руки протянули ему аккуратно сложенную стопку бумаг. — И как все проходит? — Прирост узников большой, как и капиталы, которые мы получаем. Все идет лучше некуда, и я с уверенностью могу сказать, что если все мы будем и дальше относиться так к своим обязанностям, цифры возрастут. Мартин снова улыбнулся и сел за стол. Его улыбка красивая, с ровными белыми зубами и тонкими губами, которую так любят девушки в Бремене, откуда он родом. Обычно она теплая и дружелюбная, но сейчас она казалась мне насмешливой, саркастичной. Или это я сам себе навязываю? — Отлично. Ты ведь знаешь об инциденте в кабинете оберфюрера? — он поднял на меня свои глаза. Конечно, я был готов к этой теме, и даже заранее придумывал ответы, которые озвучу в разговоре. — Пауль лично зашел ко мне и поднял эту тему. Он очень обеспокоен пропажей, как и я. Думаю, он Вам уже все сообщил. — Ты прав, он все мне рассказал. Ларин, почему ты не хочешь дать ему на время своего человека, Юлия? — Я все уже сказал: необходимости в допросе нет, я знаю своих людей и доверяю им так же, как и ты мне, — я опустил голову, но глаз с Гресса не сводил. — Мартин, мы не просто товарищи по службе. Мы знакомы с тобой еще с училища, вместе выросли на одном и том же. Ты же знаешь: если я что-то говорю, значит, так оно и есть. А Пауль… — я выровнялся, за спиной размяв пальцы рук. — Мы оба его знаем. Юлий не выдержит того, что этот старик ему подготовил. — Почему ты так мечешься вокруг него? — Потому что он хороший работник. Выносливый, довольно крепкий, и, что самое главное, послушный. С моих плеч только спала грязная работа, а вы хотите забрать у меня узника, прекрасно ее выполняющего. Он как пес верен мне, и я не хочу терять такого полезного человека. Гресс опускает голову вниз и глубоко вздыхает. Я наблюдаю за ним молча, но потом, понимая, что мужчина почти сломлен, вдруг добавляю: — Если ты пойдешь мне навстречу, я в долгу не останусь. — Ну, хорошо, — улыбка появилась на моем лице. — Я прикрою тебя перед оберфюрером, но в следующий раз у меня не получится сделать это. — Я благодарен, — опускаю голову с уважением, а сам внутри ликую так, что хотелось видеть здесь злую рожу Пауля и злорадствовать, злорадствовать и еще раз злорадствовать перед ним. — Ты, кстати, не забыл какой сегодня день? Я удивился и поднял голову вверх, смотря на начальника с непониманием в глазах. Что я уже успел забыть? Мартин, видя мое замешательство, издает смешок и улыбается, потирая скулы. — Я так и думал. Сегодня санитарный день. Приведи свои вещи и кабинет в порядок, после обеда вам выдадут чистое белье. Советую стирать все в первой половине дня, потому что сам знаешь, какая толпа будет. Точно! Санитарный день! Мартин говорил о нем еще за две недели, регулярно всем напоминал, но, наверное, из-за проблем, которые у меня появились в последнее время, я и забыл о нем. И не только из-за проблем. Облизываю пересушенные губы и улыбаюсь. — Наверное, совсем уже в бумагах утонул, раз забыл. Спасибо. — Ты можешь идти. Желаю всего доброго. — До свидания. Я выхожу из кабинета и глубоко вздыхаю, потом смотрю в дальнюю часть коридора. «У меня вышло, вышло это!». Я и сам не знал, что удастся отмазать Онешко от участи, которую ему приготовили, и, сделав это, наконец смог выдавить из себя кислород, застрявший в легких. Кстати, об Онешко… Интересно, как он там?

Юлий Онешко:

После вчерашнего вечера я до сих пор не могу прийти в себя. Он поцеловал, ПОЦЕЛОВАЛ меня! МЕНЯ! Узника, который здесь стоит наравне с мусором, из-за которого у него появляется целая гора нерешенных проблем. Он поцеловал мужчину. Я не мог поверить в произошедшее, и обдумывал это как минимум последние двенадцать часов. И с каждым часом понимал, что я не бредил, что это действительно случилось, и Ларин, немецкий офицер, позволил себе такую близость со мной, красноармейцем. В ту ночь я не смог заснуть, а он ушел, оставив меня наедине со своими мыслями, страхом, озадаченностью и взаимной симпатией. Или, она была вовсе не взаимна? Что, если он сделал это специально, дабы ввести меня в заблуждение, надев на себя маску заботливого доброго человека? И что будет после этого? Все ли будет как прежде, или наши с ним отношения, и без того непростые и странные, обретут еще большие неприятности и проблемы? Я долго мучаюсь над задачами в моей голове, не в состоянии отыскать решение, ответ. Слышу: дверь открывается и в кабинет кто-то входит. Тут же отрываюсь от письма, которым приказал мне заниматься Дмитрий и смотрю в проход. А вот и причина всех моих внутренних мучений. Он с самодовольной улыбкой смотрит на меня, и по телу невольно пробегают мурашки. Мужчина садится напротив и подпирает подбородок рукой, следя за мной. Я делаю вид, что все нормально, когда на самом деле все ДАЛЕКО НЕ НОРМАЛЬНО! Что он делает?! Он что, не видит, как я смущаюсь! — Я поговорил с Мартином, — неожиданно выдает Дима, и я поднимаю голову. — Никуда он тебя не заберет, можешь быть уверенным в этом. Я выравниваю плечи и улыбаюсь. Так он упросил его! Я был искренне этому удивлен, но рассказать о своих переживаниях не мог, потому что не умею, хотя и прекрасно понимаю то, что говорит он мне. — Спасибо, — только и могу, что сказать, но в этом «спасибо» поместилось нечто большее, чем просто благодарность. — Ты ел? — Да. — Отлично. Сегодня нужно тщательно убрать в кабинете, моей комнате и поменять потом постель. Я удивленно на него смотрю. К чему вдруг эти странные позывы к идеальной чистоте? Но сдержанно молчу, стараюсь сделать лишь одно — не выдать свое смущение. Но Ларин прекрасно его видит, хотя и делает вид, что все как обычно. Что же, и на том спасибо, не стал издеваться. — Ты меня понял? — Да, понял. — Ты уже закончил переводить? — Угу. — Тогда пошли сразу ко мне, здесь порядок ты уже навел, — мужчина встал, и я вслед за ним. — Возьми с собой швабру, тряпку и мыло. — Хорошо.

…

Прошло только десять минут с того момента, как я зашел к нему в комнату, а уже устал. Было невероятно душно, я не мог сосредоточиться на поставленном задании — убрать помещение. Еще и Ларин, который ходит здесь, заставлял краснеть под своим взглядом и нервно отводить глаза в сторону, ища убежище от этих двух черных бусинок в уборке. Либо он специально издевается надо мной, либо просто заставляет таким образом не отвлекаться от занятия. Наконец, завершая «последний штрих», я аккуратно вытираю пыль с тумбочки и глубоко вздыхаю. — Посиди пока, — Ларин отворачивается, а я сажусь на стул, расставив ноги. Ставлю на колени локти и подпираю руками голову, внимательно наблюдая за офицером. Замечаю, как он начинает расстегивать пуговицы своего мундира. Неотрывно смотрю на него, а про себя думаю: «Черт, черт, черт!». Верхняя одежда отправляется на вешалку, под ней — белая майка. У немца относительно не широкие, но мощные плечи, и когда он потягивается, разминая кости, я жутко краснею: вижу, как его мышцы выпирают вместе с прогибающимся хребтом. У него такое красивое, рельефное тело — я только сейчас это понял. А раньше бы не увидел — оно скрывалось от меня под плотной черной тканью. Неожиданно офицер поворачивается ко мне боком, но не глядя на меня, после чего начинает поднимать майку вверх. Я заливаюсь румянцем, но вдруг он останавливается, что-то говорит сам себе и спускает ее. Внезапно замечает, что я откровенно на него пялюсь, и поворачивается всем телом в мою сторону. — Любуешься? — вдруг спрашивает, и я тут же отворачиваюсь. Слышу его смех, после чего понимаю, что Ларин отходит. Тогда я снова позволяю себе посмотреть на него. Офицер берет аккуратно сложенную одежду и дает мне в руки, затем возвращается и забирает таз с кучей грязного «всего». Тоже отдает мне. Уже все ясно — вещи в правой моей руке он наденет на себя, а вещи в левой мне придется перестирать сегодня не один раз. Я глубоко вздыхаю и опускаю вниз голову, но молчу, ничего не говоря. Мне тоже сейчас душ не помешал бы, между прочим! — Пошли.

…

Мы шли уже по знакомому мне коридору, а потом я осознал, куда же меня ведут: в сторону комнаты гигиены. Мы остановились около двери и Ларин, взяв из моих рук чистое белье, оставил меня с тазом в руках. — Я в душ. Тебе туда, — он указал на соседнюю дверь и открыл ее ключом, после отошел — я, похоже, понимаю, к чему он клонит. — Пока я буду в душе, постирай одежду, — да, понимаю. Киваю и, открывая дверь, не сразу захожу внутрь. Расслабив плечи, хочу сделать неуверенный шаг вперед, но офицер меня останавливает, положив руку на плечо. Я поворачиваюсь и ожидаю объяснений, и Ларин, будто зная, чего я хочу, вдруг говорит: — Будь осторожней. Если кто-то прицепится — кричи. Я приду. — Хорошо. Дмитрий смотрит на меня еще пару секунд, затем отпускает и выравнивается. Я же — захожу внутрь. Яркий желтый свет от лампы на время ослепил меня и заставил закрываться от него рукой. Но я быстро пришел в себя, мысленно ругаясь на того, кто ставил сюда этот светильник. Нужно было все постирать как можно быстрее, ибо Ларин прав — есть шанс того, что сюда может кто-то войти. Комната была относительно небольшой, но просторной. Около одной стены находились раковины с обеих сторон от выступающей колоны кирпичей: на одной стороне раковины были подняты высоко, а вторые были расположены низко, с плоским поддоном, который находился в полуметре от краников. Несложно было понять, как тут все работает, и я, поставив таз с бельем на низкие поддоны, открыл краник. Вода тут же большим напором полилась вниз, и я даже отошел, чтоб сильно не забрызгать штаны, на которые попадают капли, отталкиваясь от плотной ткани одежды. Стою и наблюдаю за тем, как вода заполняет пространство и жду, когда ее нужно будет выключить. Затем выравниваюсь и немного отхожу, поднимая голову вверх. Глубоко вздыхаю. — Вижу, ты и без меня прекрасно разобрался. Внезапный голос и горячее дыхание возле уха заставили нервно отпрыгнуть от источника звука. Я поворачиваюсь, а там — Дмитрий, стоит в тех же штанах и майке. Я легко догадался, зачем он здесь: хотел все показать да рассказать. Черт дери, Ларин, я не настолько тупой. — Ага, — поспешно отвечаю, и это в принципе единственное, что я могу сказать, поэтому молчу. — У тебя уже вода вытекает. — Что? Он кивает в сторону раковин и я, поворачиваясь, вижу, как из крана продолжает бежать с шумом вода, а таз ею переполнен. Тут же срываюсь с места и, чертыхаясь, под тихий смех Ларина бегу к крану и закрываю его. Не замечая ничего, вдруг понимаю, что толкнул таз с водой, и все вылилось на меня. Как это глупо! Единственная (более-менее) чистая вещь, рубашка мужчины, оказалась выпачкана мыльной водой. Я распрямляю ее, оценивая ситуацию, и чувствую себя очень неловко. Быстро снимаю с себя ее и кидаю в этот проклятый таз, снова ставлю на поддон и открываю воду. К Дмитрию не поворачиваю, ибо не хочу видеть того, как он надо мной насмехается. Я не сразу понял, в каком положении стою перед ним: в одних мокрых штанах, которые тоже следовало бы снять и постирать, но чувство стыда не давало мне этого сделать. Уж лучше я буду ходить в грязной одежде, чем без ничего вообще перед этим человеком. А у меня под ними ничего же больше нет! — Будь внимательнее. Я пошел, — как-то слишком резко произносит офицер, чем меня удивляет, но я все равно отвечаю ему согласием и ничего не спрашиваю. — Хорошо. Ларин спешно уходит, оставляя меня одного с грязным бельем. Я глубоко вздыхаю и беру в руки мыло, думая, как долго офицер может быть в душе, и торопиться ли мне. Неожиданно вспоминаю о том, что в любой момент сюда может кто-то зайти, и все же решаю сделать все как можно быстрее. — Смотри не утони там, — саркастично желаю мужчине, а сам злюсь, ведь пока он приводит себя в порядок, я вынужден стирать его вещи. — Тоже мне!

Дмитрий Ларин:

Я не знаю, что на меня нашло. Быстро захожу в кабинку и закрываю за собой дверь, чуть ли не срываю майку и штаны. Поворачиваю кран и встаю под струйки воды, даже не отрегулировав температуру. Холодный поток меня немного успокоил, но напряжение быстро возросло, когда в голове проскочила картина обнаженного человеческого тела. Тела Онешко. — Черт! Я ругаю себя за это, но ничего сделать не могу. Облокачиваюсь об стену, прислоняюсь лбом к холодной поверхности и закусываю губу. Рука непроизвольно тянется вниз, и я решаю снять возникшее возбуждение самым распространенным способом. Как бы грязно, вульгарно это не звучало, но сдерживаю стоны, воображая юношу в самых развратных, пошлых позах. Рука двигается размеренно и медленно, а я наслаждаюсь ощущениями, которых у меня долго не было. Фантазия подкидывает новые и новые картины, и я быстро изливаюсь, испачкав руку и стену. Наверное, вы посчитаете, что это было слишком, но для человека, у которого давно не было никаких интимных связей — вполне нормально и обосновано. Я ни в коем случае не хочу себя оправдывать, но и постыдного в этом ничего не вижу. Другой вопрос в том, как бы отреагировал Юлий на мои слова о том, что я откровенно хочу его. Вспоминаю первые дни его пребывания в лагере, и тот случай с изнасилованием. Я не знаю, что тогда чувствовал юноша, но ему потребовалось дня два минимум, чтобы успокоить все внутри. Тогда я стал для него спасением, успокаивал и пытался отвлечь тем, что обучаю языку. Но сейчас понимаю, что начинаю входить в ряды тех, кто готов пойти с ним на интим. Однако, боюсь, что он не поймет. Глубоко вздыхая, наконец поворачиваю второй кран, и вода становится теплой. Пора привести себя в порядок…

…

— Спасибо! — радостно выдает Онешко, примеряя на себя мою чистую рубашку. Я стою напротив и оцениваю его внешний вид: чистая выглаженная ткань была на нем как мешок, к чему, как мне кажется, мы оба уже привыкли. Я киваю со своей фирменной улыбочкой, самодовольно глядя на парня. Своей одеждой я будто бы присвоил его себе, а он наверное это даже не осознает. — Не за что. Юлий, — я отвлекаю его от созерцания безукоризненно чистой рубашки. — Ты ведь помнишь вчерашнее? Он приоткрыл рот, ресницы вздрогнули. Я, желая дать понять ему, о чем идет речь, подношу два пальца к своим губам и тем самым указываю на них. Губы Онешко тут же сжались, а сам он отвел взгляд в сторону. «Ясно, значит помнит». — Прости меня, — говорю это неожиданно для самого себя. — Я не думал тогда. Это было необдуманно и на эмоциях. Но… — вдруг замолкаю, выдерживая паузу. Юлий смотрит на меня, ожидая продолжения, а я не знаю, как лучше сказать. — Но если ты вдруг захочешь повторить — дай мне знать, хорошо? Я смотрю на удивленного парня и понимаю, что он в замешательстве. Мне известно о том, что у него большие успехи в плане немецкого языка, но все же мне кажется, что он не понял меня. Я уже хочу повернуться к нему спиной и, забыв об этом разговоре, заняться делами, но вдруг Юлий неожиданно выдает отрывистую фразу: — Я хочу. Теперь пришло мое время удивляться. Я поворачиваюсь к нему, не показывая своих эмоций, смотрю относительно недолго. Парень — не отрывает от меня глаз, и даже когда я начинаю подходить, не отводит их. Я встаю вплотную и аккуратно кладу руку на шею, медлю. Юноша упирается мне ладонью в грудь, наклоняя вниз голову, и я вижу, как он пытается дышать ровно и свободно, но ему это дается тяжело. — Посмотри на меня. Он поднимает голову и смотрит на меня большими карими глазами. Теперь дышать было трудно мне, и я, еще немного помедлив, наконец решаюсь приблизиться. Нежно касаюсь его губ, парень глаза не закрывает, только веки чуть опустились вниз. Целую мягко и аккуратно, второй рукой обнимая за поясницу и прижимая к себе. От удовольствия закрываю глаза и становлюсь более настойчивым, неосознанно толкая вперед Юлия. Но он стоит на месте, только шумно что-то промычав и наконец закрыв глаза. Чувствую, как по волосам проходят его пальцы, и хочется замурчать подобно коту. Поцелуй звонко разрывается, но я не отхожу ни на сантиметр дальше. И вдруг, понимая, что влюбился в этого парня, снова касаюсь его губ. Я хочу, чтобы этот момент длился вечность...