Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Тучи затягивались и ветер усиливался. Я стою у главного входа и смотрю на небо: такое серое, оно не предвещает хорошей погоды в ближайшие 12 часов точно. На улице моросит, но это никого не останавливает: узники все так же продолжают работать на полях, а территория, на которой сейчас идет строительство, полна рабочих. Краем глаза замечаю, как некоторых людей ведут в сторону правого сектора и удивляюсь. На вид они были молоды, сильны (наверняка из третьего заезда). Среди них была женщина, побритая на лысо. Ее фигура плелась в конце, а сс-овец подгонял ее, пиная ручкой автомата в спину. — Куда они их ведут? — спрашиваю у стоящих рядом солдат. — Нам не известно. Молния рассекает небо, слышится гром, и я наблюдаю за тем, как в лагерь заезжают две военные машины. Делаю шаг вперед, прячу руки за спину и выравниваю спину. Стоит мне только ступить за пределы навеса, как тут же длинный черный плащ покрывается влагой. Снова гром. Машины останавливаются, а я уверенно подхожу вперед. Вижу, как из одной из них, из переднего сидения, выходит человек в таком же черном плаще, как и у меня. Я поднимаю руку вверх и раскрываю зонт, когда морось превратилась в дождевую рябь. Вижу, как человек этот зол, стоит и мокнет. Я мысленно злорадствую, но внешне выдаю только легкое удивление, возможно даже, волнение. — Александр? — спрашиваю я, но, не дождавшись, протягиваю руку и спасаю его от влаги, накрыв зонтом. — Для Вас главврач Александр Гофман, — выдает хриплый голос, и голова поворачивается ко мне. Как грубо. Это был мужчина далеко не самой приятной наружности: горбатый нос и маленькие, тонкие губы, они сжались и пересохли. Ему точно было за шестьдесят, что выдавала седина на голове и огромное количество морщин по всему лицу, а само оно было как выжатый лимон. Я смотрю на его глаза, и мне становится не по себе: правого глаза у него нет. Вместо этого на нем огромный отвратительный шрам, который проходит через все лицо, начиная со середины лба и заканчивая характерно выпирающим подбородком. Мартин как-то пошутил вчера и сказал, чтоб я не пугался. Что же, сейчас эта шутка актуальна. — Не смотрите на это, потерял на фронте, — говорит он и начинает идти, и мне приходится спешить за ним, ведь мужчина двигается быстро и рваными шагами, хромая на одну ногу. — Мартин сам прийти не мог? Прислал какого-то офицера недалекого… Я поднял брови и хотел было уже остановиться, ошарашенно глядя на этого наглеца, но вместо этого продолжал идти, возмущенный внутри такими заявлениями. Мне хотелось ответить что-то вроде «Недалекий тот, кто себе зонт взять не может», но я сдерживал свою желчь. Наверное, старик вовсе и не хотел, чтобы я это слышал, ведь сказал тихо и себе под нос. Но мог хотя бы приличия ради промолчать! Неприятный тип, он не понравился мне с первых секунд нашей встречи. Он был похож на тех стариков, которые обычно всем недовольны. — Ваша комната расположена в третьем корпусе левого сектора лагеря, — я провожаю его в «апартаменты», желая скорей избавиться от него. — Мед. корпус расположен со стороны левого сектора около спального третьего. Я говорил это, а сам удивлялся такому размещению. Мы уже почти подошли к нужному нам месту, и я даже сам ускорился: настолько мне было неприятно общество этого человека. — Почти пришли. — Вижу. Как же он меня раздражает. Я открываю дверь. Сначала входят солдаты, затем — Александр, а уж после всех — я. Здание было относительно небольшим, двухэтажным, и жили в нем доктора и медсестры. Я остановился возле прохода и, опустив зонт, сложил его. — Комната номер четырнадцать. Мартин ожидает Вас в своем кабинете, хочет лично поприветствовать. — Мог бы это сделать и у главных ворот… — зло пробубнел Гофман, но больше и слова не проронил. Я смотрел, как он тащит свою тушу в сторону лестницы и думал о том, зачем он здесь. Персонал работает просто отлично, и людей более, чем достаточно. Жертв относительно небольшое количество и из погибших только те, кто умирают от непосильного труда. И многих других причин, но в этом виноваты только мы. — Как вещи положит, отведите его к начальнику лагеря Мартину Грессу, — тихо говорю это солдатам, на что те кивают и уходят вслед за стариком. Я глубоко вздыхаю и выхожу на улицу. Сейчас только начало дня, и я с ужасом думаю о том, сколько работы мне придется сегодня разобрать. Открываю зонт и выхожу на улицу, направляясь к административному корпусу. Я давно хотел кое-что узнать…

…

— И не лень вот это тебе в такую непогоду ходить туда-сюда? Мартин отрывается от письма и встает из-за стола, обходит его и облокачивается. Мужчина скрестил руки и поднял брови, как-то насмешливо на меня глядя. И я понимаю, почему: волосы намокли и теперь капли стекают по моему лицу, и я периодически пытаюсь убрать их, проводя рукой по бледной коже. — Я узнать кое-что пришел, — с уверенностью в голосе говорю, чем удивляю начальника. — Ого, сразу к делу. Ну, что же, говори. — Я хочу узнать, строительство ЧЕГО проходит в правом секторе. Улыбка на лице Гресса пропала, на моем — даже не возникла. Я на полном серьезе решил получить ответ на давно задаваемый самому себе вопрос, и вот, теперь я здесь именно за этим. Мартин выдерживает минутную паузу, будто думая, что ответить. Или, что более вероятно, чертыхался на меня, ведь я задел эту тему. — Это еще один крематорий, — совершенно спокойным голосом отвечает он мне, но я почему-то не верю. — Он уже почти достроен, через дня два-три начнет активно работать. — Зачем он нам? Других не достаточно? — После третьего заезда мест стало меньше в связи с большим количеством людей. Он необходим нам. — А зачем здесь Гофман? Новый вопрос, на который я собираюсь получить убедительный и правдивый ответ, прекрасно понимая, что мое желание может и не сбыться, потому смотрю на Мартина твердо и уверенно, но с каплей подозрения во взгляде. Он же — глядит на меня точно так же, и после моих слов снова выдерживает задумчивую паузу. Мне становится некомфортно, поскольку, зная Гресса еще с училища, могу сказать точно: сейчас он злится. Он облизал губы и потер их друг об друга, после чего захрипел, будто у него больное горло. — Почему это так тебя волнует? — спрашивает, и я в изумлении вскидываю вверх брови. — Что значит «почему»? Мартин, это место — моя работа, я должен знать все, что здесь происходит. А ты молчишь, ничего мне не говоря. Что я должен думать? — Кхм, да, прости, наверное, стоило тебе сказать, — к моему удивлению выдает мужчина. — Нам сообщили, что в Польше сейчас вспыхнула эпидемия гриппа. В некоторых корпусах узники жалуются на температуру, и мы боимся, что болезнь распространиться по всей территории лагеря. Если она уже этого не сделала. Гофман здесь за тем, чтобы в случае чего оказать помощь нашим людям. Кстати, о помощи. Сегодня после завтрака будет проводиться принудительная вакцинация, поэтому построй роты к тому времени, как все будет готово для ее проведения. Хорошо? — А что будет с узниками? — Это уже решает Гофман. Некоторое время я молча смотрел на мужчину, пытаясь уложить все в своей голове. Если он сказал правду, и в Польше действительно вспыхнула эпидемия, есть риск больших потерь. Теперь я понимаю, зачем был построен крематорий: убитых будет в три раза больше минимума. На всех людей в лагере вакцин не хватит, это очень затратное дело и генштаб не одобрит нашу просьбу о посылке ТАКОГО большого количества ампул. Плюс, им будет все равно на тех, кто не входит в состав СС. Осознание того, что болезнь быстро распространяется по всей территории Польши, вселяло во мне тревогу и страх. Если все это правда, то что с нами будет? — Ладно. Хорошо, встретимся после завтрака. — Не затягивай с построением. — Как скажешь.

…

Я вхожу кабинет и скидываю плащ на пол. Наверное, плохо это, вот так обращаться с одеждой, но я настолько устал за все это время, что начинаю небрежно относиться ко многим вещам. Уж больно хочется наплевать на все и отлежаться минимум дня два, чтоб успокоиться и отдохнуть. Но это только в моих мечтах, а сейчас появился еще один пункт в списке проблем, которые я не могу решить. Провожу рукой по мокрым волосам и сбрасываю дождевые капли. Хочу усесться за стол и ничего не делать, что и собираюсь, как вдруг вижу стоящую у окна фигуру. Как вы думаете, кто это? Юлий стоит спиной ко мне, но прекрасно знает, что я здесь. Наверное, чувствует себя очень неловко в последние дни, может поэтому и не поворачивается? Я улыбаюсь, подходя ближе и аккуратно кладу руки ему на плечи, обнимая сзади, осторожно целуя шею, ошпарив ее своим дыханием. Подкрадываюсь к уху, целуя за ним, а потом кусаю мочку и оттягиваю ее. Руки начинают спускаться ниже и обнимать за талию, и Онешко громко выдыхает, прогибая шею так, что она полностью открывается предо мной. — Как ты себя чувствуешь? — шепчу ему в самое ухо. — Хорошо, — неуверенно и тихо отвечает юноша, но я его услышал. Медленно начинаю расстегивать пуговицы на рубашке, оголяя плечи узника. Прохожусь пальцами по светлой коже, после — нежно целую ее. Юлий запрокидывает голову назад, давая свободу действий моим губам, и кладет свою ладонь на мою руку. Я осторожно сжимаю ее, продолжая дарить парню мягкие ласки. — Люблю тебя, — второй рукой поворачиваю его к себе и тянусь за поцелуем, но в дверь неожиданно постучали. Я неохотно оставляю Онешко стоять возле окна, а сам слышу на другой стороне: — Ранний завтрак, приказ идти в столовую! — через дверь кто-то оповещает меня, и я глубоко вздыхаю. Неизвестный ушел, а я поворачиваюсь к парню и говорю: — Сегодня меня долго не будет. Мне придется оставить тебя одного на время. Понимаешь? — мне кивают. — Я постараюсь разобраться со всем как можно быстрее. Будь осторожней, ладно? Снова кивок. Я беру юношу за руку и осторожно касаюсь губами костяшек, после чего разворачиваюсь и в последний раз смотрю на него. Карие глаза выражают из себя разочарование, возможно даже обиду, но при этом понимание. «Спасибо». Я накидываю на себя плащ и выхожу из кабинета. Рябь превратилась в ливень, и я глубоко вздыхаю, не желая покидать кабинет. Но придется. — Пока. — Пока.

…

В столовой было шумно, ибо все торопились не только затолкать в себя безвкусный суп, но и обменяться новостями. В основном только молодые солдаты шумели, более старшие и по возрасту, и по рангу, сидели относительно тихо. Я кусаю хлеб и пытаюсь протолкнуть в желудок, но еда просто не лезет в меня: не до нее мне. Вдруг вижу, как кто-то садится напротив меня. Тут же поднимаю голову и вижу знакомое лицо. — Ну и вид у тебя, приятель, — говорит мне мужчина. — Случилось что? Ганс во всю начинает уминать суп, неотрывно смотря на меня с нескрываемым интересом. Он человек хороший, ответственный и трудолюбивый. И я к нему хорошо относился, и он лишний раз поможет, да подскажет что. Ганс был штандартенфюрер, человеком не менее занятым, чем я, но почему-то у него всегда получилось сохранять хорошее расположение духа, а вот я с каждым днем ослабеваю. Несмотря на добродушное отношение к нему, сейчас у меня не было ни сил, ни желания с ним разговаривать. У меня вообще не было сил находиться здесь. В голове крутятся новости о распространении гриппа и слова Мартина о том, что ничего не известно по поводу вакцинации узников. Что тогда будет с Онешко? Не обращая внимание на озадаченного Ганса, шумно вздыхаю и бросаю попытки съесть еще хоть что-то. — Мда-а-а, — тянет мужчина, и сам прекращает поглощать пищу. — Видать, совсем уже измучила тебя эта должность. Расскажи, в чем дело, легче станет. «Нет, не станет» — хотелось ему ответить, но я в очередной раз прикусил себе язык. А может, он прав? Молчу еще полминуты, думая, надо ли мне это, и надо ли это ему — слушать меня. Решаю заговорить с ним, но ни в коем случае не делиться своими переживаниями. Он не поймет. — Слышал об эпидемии в Польше? — решаю начать издалека. — Ну да. Правда, она уже стихла, насколько мне известно, и до нас в разгаре добраться не успела. Я не понимаю, зачем сюда привезли Гофмана. Знаешь же его? — Знаю-знаю, сегодня лично встретил его у главных ворот. Тот еще подарочек… — Ха, это точно, — соглашается Ганс и посмеивается. — Не повезло тебе, долго будешь мучиться с построением, людей-то много. А через мед. часть должен пройти каждый. — Каждый? А что касательно узников? Что будет с ними? — Не знаю, — он пожимает плечами. — Во всяком случае, уж мы-то точно будем жить. А как они — без понятия. Я вздыхаю и ковыряюсь ложкой в съестном, после чего понимаю, что с моей стороны невежливо будет не поблагодарить Ганса за этот разговор. Легче мне не стало, но было видно: мужчина делал это из добрых побуждений. — Спасибо. — Обращайся, — шутливо отвечает он мне, и я натягиваю на себя улыбку, чтобы его не обидеть.

Юлий Онешко:

Уже довольно поздно, а его все нет. Я сижу в кабинете и тщетно пытаюсь отвлечь себя от мыслей о Ларине, читая книгу, но даже литература напоминает мне о нем, когда я понимаю, что она его. Было сложно переводить предложения, но это заставляло меня не думать о немце. Каждый раз, когда он целует меня, по телу пробегает приятная дрожь. А сегодня Дмитрий сказал, что любит меня. Не могу поверить в услышанное. Одна сторона меня отрицает это, говоря, что такого не может быть, а вторая цепляется за эту фразу и верит, что слова искренние. В такое время обычно он приносит мне ужин и наблюдает за тем, как я ем, будто бы издеваясь. Я уже привык и совсем не обижаюсь на это. Но сегодня он задерживается, и мне хочется знать, по какой причине. «Наверное, и вправду куча дел» — говорю сам себе, и сам с собой же соглашаюсь. Это самый разумный вывод, к тому же, Ларин предупредил меня, что его долго не будет. Вдруг вспоминаю о папке, лежащей у него в столе. Только я знал об этом тайнике, но у меня никогда не было желания заглянуть туда. А теперь, когда офицера нет рядом, наверное, мое любопытство само нашло время для того, чтобы толкнуть меня на этот шаг и посмотреть на вещь, из-за который мы оба чуть не влипли. Откладываю книгу в сторону и открываю ящик. Следом — поднимаю дно и вижу документы. «Не хорошо это, Юлик» — говорю сам себе, но ничего сделать с собой не могу. Аккуратно достаю ее и начинаю листать. Мне потребовалось около полминуты для того, чтобы понять, что это перечисление всех тех, кто попал сюда в первый и второй раз. Данные были довольно типичные: в столбик были написаны имена, а напротив них — пол, возраст, откуда родом, национальность и группа крови. Я листаю списки монотонно, пробуя бумагу на ощупь. Неожиданно замечаю, как два имени вряд обведены черной ручкой. Читаю: двое мужчин, оба молодые и оба евреи. Листаю дальше: снова обведены имена. На этот раз это были поляки. Когда я пролистывал страницы дальше, ничего подобного больше не находил. Но вдруг резко остановился, широко раскрыв глаза. Имя: Юлий Онешко. Пол: мужской. Возраст: 23. Национальность: русский. Государство: СССР. Группа крови: четвертая отрицательная. Черная ручка замыкала мое имя и фамилию в круг. Что все это значит? Почему некоторые имена обведены, а некоторые — нет? Я смотрю документы дальше, но желание это делать пропадает: наверное, потому что испугался. Хочется поскорее увидеть Ларина и рассказать ему об этой находке, но вдруг я понял, что тогда выдам сам себя. Не стоило вообще брать в руки папку, он мне не разрешал. И все же, рассказать стоило, но я не знаю, как подойти к этому вопросу. Слышу тяжелые приближающиеся шаги. Тут же быстро прячу все на место, беру в руки книгу и делаю вид, что читаю. На самом деле просто бегаю глазами, прислушиваясь к тому, кто идет. Дверь открывается и в нее входит Дмитрий. Я поднимаю глаза и вижу, как он устало снимает с себя свой плащ и вешает на крючок. Мне становится не по себе. Мужчина выглядит уставшим, будто его заставляли вагоны разгружать. Офицер даже не здоровается со мной, а только молча садится на стул и хватается руками за волосы. Проводя по ним, создается впечатление, будто он хочет с себя что-то скинуть. Неужели это работа его так вымотала? Мы минуту где-то сидим в полной тишине. Дождь за окном стихает и не так сильно барабанит по окну, изредка слышатся сильные порывы ветра. Я смотрю на Ларина и изучаю его: веки прикрыты, в глазах туман. Он тяжело дышит. Я уже устал каждый раз, как таким его вижу, бороться с желанием спросить, в чем дело. Закусываю губу, опуская глаза, и уже думаю о том, что отличной идеей было бы всерьез заняться чтением книги, как вдруг офицер тихо мне говорит: — Пойдем-ка, наверное, спать.