Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Мне хочется подавить улыбку, растущую у меня на лице, с чем я более-менее справляюсь. Наверное, цепь последних событий привела меня к такому состоянию — к влюбленности. Ложкой я доедаю суп, который теперь мне не кажется таким безвкусным, и сверху еще заглатываю кусок черного хлеба, который тоже, в свою очередь, перестал быть мне черствым. Но, несмотря на мое радостное настроение, я все же понимал, что остались нерешенные вопросы, на которые я все еще не смог найти достойный ответ. Наверное, мне стоило бы задуматься о них, поставив работу и мои личные «задачи» на первый план, но с этим было трудно справиться, потому что меня постоянно отвлекал Онешко. Сегодня было много работы: во второй половине дня, приблизительно в 18:30 должны приехать грузовые машины с вакцинами и ампулами в нашу мед. часть. Я до сих пор мучаю себя вопросом о том, что будет в случае распространения гриппа по лагерю, ведь Мартин сообщил о нескольких больных. Неожиданно еда становится комом в горле, а улыбка пропадает. Если они действительно были заражены, то несчастные обречены на расстрел и скорую кремацию. Я понимал, что так будет с каждым зараженным узником, но отказывался думать о том, что будет, если заболеет Юлий. В любом случае, я утешал себя своей же настойчивостью, целомудрием и, что самое главное, должностью: буду требовать уход для него с целью немедленного выздоровления. Уж мне-то они не должны отказать. Чуть улыбаюсь собственным мыслям, замечая, как настроение само начинает подниматься. Я ощущаю приятную сытость, облизываю губы и на секунду отстраняюсь от тарелки. — О, Ларин, — слышу знакомый голос. — Выглядишь лучше, поздравляю! Громкий голос Ганса заставляет меня поднять голову и обратить на него внимание: мужчина как всегда в хорошем расположении духа. Я улыбаюсь ему, а он, как и в тот раз, присаживается напротив и принимается за поедание порции. — Ну, рассказывай, как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, кивая на меня. — Выглядишь так, будто в девицу какую влюбился. Что, любимая с Берлина пишет? Он смеется, а я вслед за ним. Неужели это так заметно? — Да нет, что ты, — говорю, совсем уже забыв о еде. — Кто полюбит картавую мразь? — Ой, ну не скажи! — с наигранным возмущением протянул Ганс, раскрыв ладони и откинувшись назад. — Молодой человек приятной наружности, такие женщинам нравятся, — «Ага, и не только им». — И все же, что с тобой? — Да просто наконец избавился от тяжелой работы, — как-то мягко и спокойно говорю я. — С этой вакцинацией совсем уже заметался, чувствую себя так, будто это не узники крематорий строили, а я, — Гансу усмехнулся. — А теперь уже возвращаюсь в привычный ритм, к моим «любимым» бумагам. — Наверное, не так ты ожидал свои дни проводить в лагере? — Я не жалуюсь. Просто иногда устаю. Я беру в руки стакан и внимательно смотрю на содержимое: желтое, полупрозрачное, по цвету оно напоминало чай с переизбытком лимона. Но я точно знал, что это не заверенная листва, ведь в нем были маленькие пузыри. Неуверенно подношу ко рту и, глотая, вдруг ощущаю приятную сладость хлебного кваса. Здесь он был, не то что бы роскошью, но любимым напитком большинства точно. Еще и холодный! Наверняка из какого-нибудь погреба достали. — Ладно, пошел я наверное, — допив, говорю Гансу. — Тогда до встречи. Всего доброго. — И Вам так же. Я беру пустую посуду и отношу ее, попутно думая о том, чем сейчас занимается Юлий. Мне хотелось поскорее его увидеть…

Юлий Онешко:

— Пожалуйста! — я смотрю на него щенячьими глазками и вскидываю руки, моля выполнить мою просьбу. — Прошу! Ларин стоит, облокотившись об стол, и смотрит на меня с улыбкой на лице, чуть посмеиваясь. От нелепости ситуации я и сам начинаю смеяться, и складывалось впечатление, будто я сдался, но нет — я продолжал настаивать на своем. В какой-то момент я подумал о том, что наверняка Дмитрий радуется тому, что я плохо говорю на его языке, ведь в таком случае действовал на нервы еще сильнее. — Ну ладно, — наконец сдается он, и я радостно вскрикиваю, усаживаясь на стуле поудобнее. Неотрывно смотрю на мужчину, а он глядит на меня, готовясь выполнять то, что я у него попросил. Ларин кашляет в сжатый кулак, после чего громко выдает: — Ехал грека через реку! Я тихо смеюсь, закрывая рот рукой, а вот мужчина себя не сдерживает: он запрокидывает голову назад и упивается хохотом, наверняка понимая, как глупо и невежественно звучали его слова. Но это было так приятно, так по-детски игриво — шутить над его картавостью, что приносило удовольствие обоим. Неожиданно он наклоняется ко мне, и я тут же замолкаю. Немец снова смотрит на меня черными глазами, с игривой улыбкой, и я весь краснею, понимая, насколько близко он ко мне находится. Дмитрий наклоняется еще ниже, и я уже готовлюсь к поцелую, как вдруг он отстраняется и насмешливо выдает: — Нет. Сначала выучи мои скороговорки! — он снова облокачивается об стол. — Что? — Но это потом… А пока — убери в кабинете. Давай, зря я тебя терплю что ли? Он кивает в сторону шкафа с веником и совком, и я недовольно смотрю на него, насупившись. Офицер усмехается, а затем отходит к окну и выглядывает туда. Затем переводит взгляд на стол: смотрит, который там час. Сейчас только начало дня, не больше десяти. Я встаю и подхожу к дверцам шкафа, открываю их и достаю все необходимое. Меня удивляет то, что сапоги Ларина, будучи безукоризненно чистыми, все равно каким-то образом умудряются наносить сюда грязь. Под столом валялась стружка и стержень карандаша, где-то в углу — сверток бумаги, которым ему не удалось попасть в мусорную корзину. Глубоко вздыхая, сразу направляясь в угол кабинета и начиная оттуда. Вдруг в дверь постучали. Ларин тут же дал разрешение войти, повернувшись лицом к входящему, а вот я продолжал заниматься своей работой, чтобы не вызывать никаких подозрений или хотя бы удивления. На самом же деле, стараюсь мести тише, вслушиваясь в разговор двух немцев. Краем глаза замечаю, что вошедший — молодой солдат, высокий и стройный, с красивой осанкой, но вот только лицо его покрыто пигментными пятнами, а сам он — лопоухий. — Я приятно удивлен, — говорит Ларин, и я вижу, как его глаза широко раскрываются. — Это приказ от начальника Гресса? — Так точно. — Хорошо, ты можешь быть свободен. — Слушаюсь. Что сейчас произошло — я не знаю, но когда солдат поворачивается к нам спиной, а Ларин закрывает за ним двери, то выравниваюсь и поднимаю взгляд на озадаченного офицера. Конечно, он совсем не обязан мне все выкладывать о том, что происходит на его работе, и, мало того, он не имеет права, будучи офицером СС. Но мне так хочется, чтобы он сказал, что это было, что я невольно замираю, будто бы немо спрашивая, что случилось. И Дмитрий, повернувшись ко мне, быстро начинает говорить: — Только не бойся, ладно? — эта просьба пугает меня, и по коже пробегают мурашки. О чем он? — Слушай внимательно. Мне будет сложно тебе объяснить, но постарайся меня понять, ладно? — он встал от меня на расстоянии полметра, и я невольно сглотнул. Что такого он хочет сказать? — Сегодня вечером тебя отведут в мед. часть. Не бойся, так надо, — он потирает переносицу, после чего продолжает. — Потом я заберу тебя оттуда. — Зачем? — Рассказывать долго, а ты все равно не поймешь, — он подходит ко мне еще ближе, и я наклоняю голову в попытке уйти от прожигающих глаз. Мужчина аккуратно берет меня за подбородок и целует нежно, мягко, кратко. — Только не бойся. И верь мне, хорошо? — Хорошо… Наверное, мне было не так страшно, как просто волнительно. Я доверял этому человеку, и если он сказал, что все будет хорошо, значит, так оно и будет. Ведь миллионы раз происходили ситуации, в которых он утешал меня и говорил те же слова, и в каждой из них я получал спасение, успокоение, и беды проходили. Так чем же этот случай отличается от остальных? Одно меня расстроило только: в других ситуациях рядом со мной был Ларин, который защищал меня, но в этом случае я буду один. Я только сейчас осознал, как сильно завишу от этого человека, ведь раньше смело смотрел врагам в лицо, а теперь боюсь ступить без него за порог кабинета. Я снова опустил голову, смотря куда-то в сторону, мысленно пытаясь не зацикливаться на том, что он мне сказал. Все будет хорошо, ведь так?

Дмитрий Ларин:

На улице шел дождь, было прохладно. Я стою в том же плаще вместе с Мартином у главных ворот. Все идет так, как должно: машины въезжают на территорию лагеря, и мы молча встречаем их взглядами. Но я почему-то замечаю нотки нервозности в глазах Гресса. Наконец наступает настоящая осень, не оставляя ни следа от пекущего солнечного лета. Я мысленно радуюсь, ведь такую погоду люблю: дождливыми холодными вечерами чувствуется все тепло домашнего очага. Конечно, здесь не место для уюта и книги с горячим чаем, но какое-то приятное чувство все равно расползалось по мне, как капли дождя по стеклам. Я думал о том, что сказал мне тот солдат. «Было приказано отправить его в мед. часть для немедленной вакцинации, поскольку он теперь под Вашим присмотром и находится в административном корпусе» С одной стороны, я был безумно рад такому повороту событий. С другой — я чувствовал, что где-то сидит маленький злорадно хихикающий подвох. Но почему-то хотелось верить в лучшее, и я, глубоко вздохнув, мысленно отсчитываю минуты до семи вечера. Пугало и то, что меня рядом не будет. В последний раз, когда я доверил Онешко другим людям, на него напали. До сих пор помню оглушающий шум выстрелов и фигуру, которая замерла в немом крике. Помню и тепло тела парня, который прижимался ко мне, будто я был единственной его защитой. Улыбаясь, вспоминаю, каким героем я себя чувствовал тогда. Ящики с препаратами мы приняли относительно быстро, чему я удивился: такого скорого завершения работы я уж точно не ожидал. Солдатам было нелегко дотащить их до морозильного склада в мед. части из-за сильного дождя, который бил им прямо в лицо, но они все же быстро выполнили свою работу. Я стоял без дела, и скорее всего просто «для вида», ведь я уверен: без меня они бы справились ничуть не хуже, а вот я сейчас стою с промокшей головой. — Быстро мы, — констатирует факт Мартин, искоса глядя на меня. — Который там час, кстати? — спрашиваю, вспоминая, что скоро Онешко должны отвести на вакцинацию. Мужчина отвечает мне не сразу. Он задумчиво глядит куда-то за ворота лагеря, которые наши люди не спеша закрывают. Затем он кашляет в кулак, будто у него пересохло горло, и тихо отвечает: — Ты по поводу того парня? — Да, хотелось бы быть уверенным в том, что с ним все в порядке. — Почему это тебя так волнует? — Я уже отвечал на этот вопрос, — грубо ответил я, поворачиваясь к начальнику. — Так который? — Сейчас где-то порядком около семи вечера, — он все же мне отвечает, как-то хмуро глядя вдаль. — Наверняка за ним уже пришли. — Наверняка…

Юлий Онешко:

— Пошел! Меня ударили руками в спину, и я невольно сделал шаг вперед, чуть не упав. Только хотел выровняться и пойти самостоятельно, как вдруг меня снова толкнули, на этот раз сильнее. Теперь я иду по коридору, выравниваясь по дороге, а сзади меня — двое солдат. Я вполне себе ожидал, что в отсутствии офицера они будут так себя со мной вести, так что совсем не удивлялся такому раскладу событий. Наоборот, это было что-то вроде легкой ностальгии, пусть и не самой приятной, но все же. Мне было непривычно от того, что я иду без Ларина рядом… Мне хотелось спросить, куда меня ведут, но ожидаемый удар или новый толчок подавляли это чувство. Поэтому я шел смирно, смотря себе под ноги, стараясь бороться с собственной нетерпеливостью. Мне хотелось поскорее со всем этим покончить и вернуться в место, где я чувствую себя в безопасности. К человеку, с которым я себя так чувствую. Меня вывели во двор. Дождь, слава Богу, стихнул, и я облегченно вздохнул. Однако меня все равно поторапливали, толкая в спину и что-то крича. Я вдруг обратил внимание на людей, идущих в пяти метрах от нас. Двое удерживали девушку, ведя ее туда же, куда и меня. Ее голова была побрита налысо, тощая фигура пыталась оказать какое-то сопротивление, но грубые мужские руки держали ее за локти. Она истерила и кричала, мотая головой, а я с удивлением за ней наблюдал. Неожиданно обнаружил русское наречие, и удивился еще больше. Она что, с моей родины? Я отвлекаюсь на нее, замедляя шаг, за что получаю удар по затылку. Когда мы подходили к корпусу, я заметил, что эту "даму" привели сюда так же, как и меня. Она даже не смотрела в мою сторону, а вот я — глядел на нее с нескрываемым любопытством. Ее истерика начала утихать, но вот слезы все равно лились из глаз. Интересно, что могло так сильно ее напугать? Или кто? Нас завели внутрь, посадили на лаву. Я заметил, что в этом помещении было не то чтобы прохладно, а именно холодно. Так холодно, что одежда не спасала и хотелось немедленно лечь в постель, укрываясь какой-никакой простыней. Незнакомку усадили рядом со мной, она уже не рыдала взахлеб. Только молча сидела и всхлипывая, обращая на себя внимание. — Рот закрой! — вдруг кричит немец и ударяет ее по лицу, и узница снова начинает рыдать. Я смотрю на нее широко распахнутыми глазами и, не зная, зачем, но осторожно касаюсь ее руки и тихо шепчу давно уже выученную фразу говорю: — Не бойся, все будет хорошо. Она в удивлении широко раскрывает глаза и смотрит на меня. Я замечаю, что девушка весьма собой не дурна, только слишком уж тощая. Запекшая кровь на ее губах говорила о том, что ее били по лицу далеко не только сейчас, да и синяки довольно хорошо проглядывались. Интересно, за что это ее так? Буквально минуту мы сидим молча, как вдруг к нам подходят и, грубо беря за плечи, поднимают. Я встаю ровно и твердо, а ее всю пошатнуло так, что солдатам пришлось собственноручно выровнять ее. Нас отводят в другую часть помещения и снова сажают. — Все нормально? — спрашивает какой-то мужчина, подходя к нам со шприцом, но вопрос явно не был адресован ни мне, ни девушке сидящей рядом. — Да, препараты уже получили, — отвечает ему санитарка. — Хорошо. Держите ее. Резким движением солдат дернул руку девушки вперед, поворачивая тыльной стороной вниз. Она уже не сопротивлялась, отворачивалась и явно не хотела видеть то, что происходило. С помощью шприца в нее начали что-то вводить, и я нервно сглотнул: я понимал, что буду следующим, но даже не знаю, что это за… Смесь. Но я тут же вспоминаю слова Ларина о том, чтобы я не боялся, и тут же успокаиваюсь. Затем ту же процедуру проводят со мной. В отличие от дамы, сидящей рядом, я был на удивление спокойным. Я наблюдал за тем, как темно-бордовая жидкость исчезает из шприца, оказываясь во мне, и вдруг дрожь пробежалась по телу. Я обязательно должен расспросить Ларина о том, что это было.

…

— Страшно было? — спрашивает с улыбкой на лице Ларин, закрывая за собой дверь кабинета. Я с облегчением вздыхаю и опускаю голову, чувствуя, как капли дождя стекают от волос по лицу. Провожу по ним рукой, убирая прочь, и затем смотрю на офицера. Он обходит меня и облокачивается об стол, ставя обе руки на крышку. Я тут же поворачиваюсь к нему. — Нет, — отвечаю, замечая, что я действительно особо не боялся. — Отлично. Я так устал, — он глубоко вздыхает и закидывает голову назад, сглатывая слюну. — Мне еще кучу дел нужно сделать. Я наблюдаю за тем, как он рукой потирает лоб. Вид у него действительно уставший, и мне вдруг стало интересно, чем же он таким занимался. Но при этом Дмитрий выглядел явно лучше, чем позавчера, когда он совсем убитый пришел в кабинет и даже со мной не разговаривал. Набравшись смелости, осторожно ступаю к нему, чем вызываю соответствующую реакцию: Ларин чуть опускает голову, следя за моими действиями. Не зная зачем (а может, и зная), я аккуратно касаюсь его плеча и нежно целую в шею, пытаясь этими поцелуями передать то, как сильно хочу ему помочь. Мужчина улыбается и мурчит, словно кот, а я продолжаю его успокаивать, даря нежные ласки. И вдруг офицер опускает плечи, расслабляясь, закрывая глаза. — Нарвешься скоро, Юлик.