Вкус победы

Дмитрий Ларин:

— А Бог? — А Бога нет. Я улыбаюсь, смотря на Юлия сверху вниз, а он сидит молча, и не то чтобы обиженно, а скорее просто сердито. Усмехаюсь, отворачиваясь от него в сторону окна. Полдень. Время сегодня тянется слишком уж медленно. Каждый раз, когда я пытался занять себя чем-то и ускорить его, мне казалось, что оно играет со мной злую шутку и еще сильнее замедляется. Будто бы издевается надо мной. Почему-то мне показалось, что еще один разговор с Юлием как-то ускорит его. Я радовался успехам Онешко, ведь за столь короткий срок он стал понимать мою речь, прямые приказы и, что меня радовало больше всего, мог ответить. Пусть и примитивно, пусть и редко, но ведь отвечал! Единственное, что меня не радовало, так это то, что он не мог поддержать разговор. Для меня он был немым слушателем, а я часто говорил о том, что лежит у меня в шкафу. Таким образом, я его обучал, а у него в это время появлялся интерес к моим рассказам, и ко мне тоже. Узнать меня как личность хотелось многим, но я никогда ее не раскрываю. Юлий не стал исключением, однако он знает обо мне то, чего не знает большая часть моих знакомых. — Как нет? — Вот так. Нет — и все! Он был придуман глупыми людьми для того, чтобы в них была надежда на спасение. Онешко молчал. Он опустил голову, задумчиво как-то разглядывая деревянное покрытие пола. Наверное, сейчас бы он сказал мне что-то вроде «Но я верю в Бога», или «А как же вещи, которые мы не можем объяснить?», и я даже как-то злорадно улыбался, понимая, что он это не скажет. — Зато без Бога — человек сам своей судьбе творец, — продолжил я, активно жестикулируя. — Разве это не здорово? — Это хорошо… — как-то печально ответил мне парень. Я снова отворачиваюсь от него. Когда у меня было много дел, я мечтал о свободном времени. Но теперь, когда оно появилось, я не знаю, чем занять себя. Его мало, а я не знаю, как им распорядиться. У меня была идея провести это время с Онешко, чем я и занимаюсь, но я начинаю все чаще замечать, что он слушает будто через силу. Не то, что бы не хочет, скорее просто не в состоянии. — О чем думаешь? — спрашиваю, чему юноша слегка удивляется. — Юлий, что-то случилось? Наступила тишина. Я смотрел на парня, а он продолжал сверлить глазами пол. Почему-то я думал, что он действительно задумался над данным вопросом, и теперь гадает, как же на него ответить. С одной стороны мне хотелось услышать причину такого подавленного настроения, но с другой — я понимал, что это новые проблемы. Может, просто небольшая депрессия? У меня часто такое случается, но она быстро проходит. Так может, и у него так же? Особенно сейчас, когда целая неделя дождей? — Я не расскажу, — неожиданно выдает. — Почему? — Ты не поймешь. Я не могу. Я изумленно изогнул бровь. Хотелось бы верить в то, что он говорит про разные языки, но почему-то мозг подкидывал другие, более обидные для меня варианты. Что, если он просто не хочет, и теперь ищет отмазку? И это что-то настолько личное, что он не решается рассказать? Но что может быть такого личного? — Попытайся, — подталкиваю его, настаивая на своем. Он глубоко вздыхает, опустив голову. Затем молча смотрит куда-то вниз, и я уже думаю, что у меня не вышло и он не расскажет, как вдруг слышу его объяснения. Вернее, вижу. Он аккуратно поднимает рукав рубашки, что я ему дал, открывая предо мной еле заметное красное пятнышко от недавней вакцинации. Мне кажется, я начинаю понимать, что его так терзает. — Ты хочешь знать, зачем это? — Да. Я потираю виски. Ну и как я расскажу ему об эпидемии гриппа? Какими словами нужно объяснять? Я глубоко вздыхаю, поднимаю взгляд: он сидит и выжидающе смотрит на меня. — В Польше, — я старался сказать каждое слово как можно более четко. — Болезнь. — Болезнь? — Да, грипп. — Я не понимаю. Я глубоко вздыхаю, думая, как бы так лучше сказать. Но как можно объяснить человеку, о чем ты говоришь, если не знаешь, как это сделать? — Грипп, — снова говорю я, — это болезнь. Ты кашляешь, у тебя температура и болит голова, — я прикладываю свою ладонь ко лбу тыльной стороной. Я замолкаю, а Онешко, неожиданно для меня, кашляет, приставив кулак ко рту. Я широко раскрываю глаза. Может, в горле пересохло? Кашель был недолгим, не сильным, но во мне все равно будто что-то перегнулось. — С тобой же проводили вакцинацию, ведь так? — настороженно спрашиваю. — Я не один. Снова пауза. Я откровенно не понял, что он сказал. Неожиданно для себя завис, ничего не говоря и, кажется, даже не моргая. Но быстро пришел в себя, выдавив неуверенное: — Что? — Я и девушка. — О чем ты говоришь? Он глубоко вздыхает, потирая глаза. Я непонимающе смотрю на него. Вот оно — то, о чем говорил мне Юлий. Я его не понимаю. Пытаюсь подумать логически. Если он говорит, что не один, а с какой-то девушкой, значит… Меня всего резко в дрожь пустило. Неужели он хочет сказать, что у него есть любимая? Если да, то зачем тогда показывать мне на место укола? — У тебя есть девушка? — Что? Нет! — Онешко испуганно на меня посмотрел, и мне тут же захотелось облегченно вздохнуть, но я сдержался. — Ты был с девушкой? — Да! — Там? — Да! Мне казалось, моя бровь изогнулся под таким острым углом, что сейчас прорежет мне кожу на лбу. О чем он говорит? — Ты уверен? — Это правда! — Юлий начал заводиться так, будто я его обвиняю во лжи. Может быть, я и не говорил этого, но всем своим видом точно показывал, что сомневаюсь в его словах минимум. Это напомнило мне, как он кричал, когда в мой кабинет проник посторонний. Парень тоже убеждал меня в своей правоте, и со временем я понял, что наказал его тогда незаслуженно. Кстати, я до сих пор не извинился… — Хорошо, ладно… Но, что она там делала? Онешко успокоился, и на смену раздражения пришло удивление, или, что ли, некое озарение. По крайней мере, по широко раскрытым глазам и приоткрытому рту складывалось именно такое впечатление. Я смотрел на него как на дивного зашуганного зверька, который не до конца понимает сути происходящего. По поводу последнего, мне кажется, так оно и было. Парень потирает губы, отводя взгляд в сторону. Ясно — пытается придумать, что ответить. Затем, спустя каких-то полминуты, он снова смотрит на меня, указывая на место укола. — Ей проводили вакцинацию? — совершенно спокойно, но с нотками подозрения спрашиваю. — Ты уверен? — Да! — Успокойся. Я понял, что произнес это слишком строго, когда Юлий сжался и выпучил глаза. Мне не хотелось бы говорить с ним на повышенных тонах и так грубо, но, в конце концов, нельзя позволять ему со мной так вести себя. Несмотря на наши отношения, я не могу позволить это ему, ведь мы находимся не в том положении, когда это можно было бы. Хотелось добавить «прости», но я воздержался. — Это правда… — Я верю тебе, — как можно более убедительно говорю, но сам же чувствую, как это неправдоподобно звучало. Но фальшь меня специально учили распознавать, и я надеюсь, что парень ее не заметил. — Но зачем им вакцинировать ее? — Я не знаю… Я устало потираю глаза. У него нет никаких оснований для того, чтобы говорить о вакцинации некой дамы. Но это ему, к слову, совершенно не мешает, что меня даже раздражает. Может, это был кто-то из персонала? Да, скорее всего, потому что узницей она быть просто не могла. Хотелось объяснить ему, что так делать нельзя. И только я решился на это, как вдруг Юлий издал подозрительно длинный кашель. Парень закрывал рукой рот, наклоняя голову, кашляя так, будто чем-то подавился. Я снова строго на него смотрю. — Что с тобой? — спрашиваю, но мне никто не отвечает: сильный кашель не дает возможности это сделать. — Все хорошо, — рвано отвечает Онешко, продолжая при этом беспрерывно кашлять. Успокоился он где-то через минуту, и этого было предостаточно для того, чтобы я занервничал. Онешко втянул в себя воздух и выровнялся, смотря на меня будто сквозь легкую дымку. Мне было страшно. Действительно страшно. Стоя напротив, прекрасно видя его состояние, я все еще пытался обнадежить себя тем, что он просто подавился, или у него пересохло в горле, или еще какая другая нелепая причина, но только не… Даже думать об этом не хочется. Он завороженно смотрит на меня, я — точно так же на него. Еле слышно сглатываю, подходя ближе. Моя рука тянется к Юлию, на что он машинально дернулся назад. Но разве меня это как-то остановило бы? Вот и я думаю, что нет. Осторожно касаюсь рукой его лба. И тут внутри все сжалось, перекрутилось, будто прошло через мясорубку. — Почему ты не говорил, что у тебя температура? — как-то слишком зло спрашиваю, но меня это не особо волнует. — Что? Я знал, что делать в таких ситуациях — немедленно обращаться к врачу. Но признаки болезни у юноши меня настолько напугали, что я впал в оцепенение. Только когда пришел, понял, что нужно действовать, и действовать незамедлительно. Ничего не говоря, я сорвался с места и побежал к вешалке. Оттуда я взял свой черный плащ, который сейчас собираюсь надеть уж точно не на себя. На улице было предательски холодно и дождливо, и мне не хотелось выводить туда Онешко даже на каких-то три минуты. Несмотря на это, быстро подхожу к нему и надеваю вещь. — Пойдем. — Но куда? Я не ответил. Наверное, у меня было что-то вроде паники, потому что я не отдавал отчет в действиях. В то время, как ничего не понимающий юноша следил за моими действиями, я двинулся к двери, но резко остановился. Совсем забыл! Подбегаю к столу и беру ключи от кабинета. Нужно закрыть…

Юлий Онешко:

Я в сотый раз не понимаю, что происходит в этом чертовом лагере, и что творит этот чертов Ларин. Похоже, он заметил мою температуру. Да, я чувствовал себя нехорошо (и это мягко сказано), но ведь это обычная простуда, так? А мужчина будто с цепи сорвался: начал вести меня за руку, чуть ли не срываясь на бег, чем вызвал удивление у всех солдат, встречавшихся нам на пути. Я не знал, что их (да и меня) смущало больше: то, что меня ведет офицер, за которым я не успеваю, или то, что в дождь я под плащом, а не он. Мы вышли на улицу, и тут я понял, куда мы направляемся — в больничный корпус. Неужели он из-за простой простуды повел меня в БОЛЬНИЧНЫЙ КОРПУС?! Зачем?! Если я плохо себя чувствую, это еще не значит, что я умираю! Я понимал, что никто из них не захочет тратить свои лекарства на какого-то узника, да еще и красноармейца — того, из-за которого партия СС терпит большие убытки в производстве и на фронте. Интересно, Ларина это вообще волновало? По всей видимости, нет. Как и не волновал тот факт, что его встретят косыми взглядами, и такими же взглядами проводят. Дверь резко открывается от руки офицера. Я испуганно за всем слежу: идущая по узенькому коридору санитарка встретила нас недоумением, и смотрела она так, будто мы сумасшедшие. — Он заражен, — быстро говорит Ларин, и я тут же замечаю, насколько встревоженным он выглядит. — Гриппом? — удивленно спрашивает женщина. — Да. Помогите ему. — Простите, но… — она начала осматривать меня с ног до головы, а я стоял в мокром плаще, с которого стекали капли. Я чувствовал далеко не любопытный взгляд, нет. Он был презирающим, возможно, даже с долей отвращения. Мне стало не по себе, и я отвернулся в сторону. — Он не солдат, ведь так? — Да, он узник. Но работает при мне. Пожалуйста, сделайте что-нибудь. — Извините, но я ничем не могу помочь, — совершенно спокойно сказала та. — В этом корпусе узники не принимаются. Прием происходит в… — Да знаю я! — Дмитрий не дает договорить бедной женщине, которая будто бы попала под его расстрел. Мужчина срывается на крик, и, делая уверенный шаг вперед, хватает ее за плечи и грубо встряхивает. — Но вам ли не знать, что происходит с людьми после поступления!? Они умирают — ВОТ ЧТО! А мне этот человек живым нужен! Живым, ясно!? — Отпустите меня! Резко наступила тишина. Ларин, все еще держа в руках санитарку, как мне кажется, постепенно начинал успокаиваться. Он отпустил немку и отошел на два шага, а та поправила свой халат и неодобрительно на него посмотрела. — Если он так ценен Вам, прошу, обращайтесь к главврачу — Александру Гофману. Но он сейчас занят, поэтому я не уверена, что… — Позовите его.

…

Я сидел на лаве, рядом со мной — Ларин. Он держал в руках свой плащ, опустив вниз голову и закрыв глаза. Я до сих пор не мог понять, в чем же дело. Из диалога Дмитрия и той несчастной санитарки я понял лишь то, что… Да ничего я толком не понял. Только обрывочные фразы, какие-то слова, и сейчас, сидя и бездействуя, я в сотый раз не могу связать эти порванные нити в один клубок. Поворачиваюсь и смотрю на Ларина… Какой же он убитый. Никак не реагирует ни на проходящих мимо людей, ни на шум за окном, ни на мое присутствие. Хотелось подсесть ближе и взять его за руку, как он обычно берет меня, и сказать, что все будет хорошо, но… Но я продолжал сидеть и бездействовать, а он — держать черный плащ в опустившихся руках. — Дмитрий Ларин? Я поднял глаза и увидел человека без глаза, с ужасным шрамом через все лицо. Старику было около шестидесяти, он смотрел на Ларина с каким-то раздражением. Офицер поднялся, напрочь забыв, похоже, обо всем на свете. Все мы понимали, что предстоит непростой разговор. Я видел настойчивость в глазах Димы, но будет ли этого достаточно? Не знаю… Мало того, что чувствую себя плохо, так ко всему этому еще и добавилась нервозность немца, что заставляет меня волноваться. Утренняя головная боль, на которую я старался не обращать внимания, начинает усиливаться. — Александр, прошу, примите этого человека, — говорит ему картавый. — Я буду очень благодарен. Он… — Мне уже все рассказали, — перебил его мужчина. — И я не могу принять этого человека, вы сами все понимаете. Я в состоянии помочь ему, но, скажите мне, почему я должен это делать? — Я буду перед Вами в большом долгу. Юлий — хороший работник, я не хочу его терять. Он исполняет свои обязанности лучше, чем это мог бы сделать я. — Мне Ваш долг не нужен, обойдусь как-нибудь. А узника мы примем, но лечить будем не в этом корпусе точно. Если он Вам так дорог, я постараюсь приложить все усилия для того, чтобы он поправился. В конце концов, всем известно, что от гриппа умирают, если совсем все запустить. В обычных случаях, при правильном лечении, болезнь проходит через пять дней. — Я очень надеюсь на Вас… — Хорошо, мы переведем его. — Я смогу его навещать? — Вы не доверяете нам? — Узники там умирают, ни для кого не секрет. Уж лучше я лишний раз потрачу свое время и проверю, как обстоят дела. Я доверюсь, и надеюсь, что вы выполните свой долг, — Ларин говорит зло, с напором, да так, что я весь сжался. Однако врач, стоящий перед ним, даже глазом не моргнул. Обронив последнюю фразу, Ларин поднял высоко голову, и чуть было не оскалился. — Не я же клятву Гиппократу давал. Старик глубоко вздыхает, опуская голову. Он что-то говорит санитарке, и сам удаляется прочь. Я продолжаю сидеть на лаве, молча и смиренно, но внутри меня что-то сжимается. Мне страшно… Дмитрий подходит и садится рядом со мной. Где-то полминуты мы сидим в тишине, нарушаемой шумом за окном — дождь льет, не переставая. Я закусываю щеку с внутренней стороны, и вдруг начинаю кашлять. Кашель был недолгий, и я быстро успокоился. Ларин как-то печально смотрел на меня. Если это из-за моего состояния, то… То насколько все плохо, что оно привело офицера в ТАКУЮ реакцию? Я хочу расспросить обо всем подробнее, и внезапно ощущаю, как кончики его пальцев касаются моей руки. Мне хотелось отчаянно схватиться за нее, но вдруг мы слышим шаги приближающихся людей. — Пойдемте. Ларин встает, кивая мне, на что я поднимаюсь следом. Если бы знал, что будет — не вставал бы. Меня повели по коридору, а я поздно понял, что происходит. Оборачиваюсь и смотрю на офицера, стоящего сзади. Он смотрел мне вслед, тихо шепча губами.

— Все будет хорошо…