Вкус победы

Юлий Онешко:

Я открываю глаза, и первое, что в них попадает — это старый деревянный потолок. Доски на нем были покрыты грязью, а в углах поселились пауки. Один из них медленно ползет по поверхности, будто что-то выискивая, и я с какой-то тоской понимаю, что проснулся… В непривычной обстановке, скажем так. Вместо побеленной комнаты теперь здесь большое деревянное помещение, с одноэтажными кроватями, которые были настолько тверды, что за ночь, как мне кажется, на моем теле образовались новые синяки. Переворачиваюсь на бок и созерцаю общую картину: такие же, как я люди, сейчас тихо спят. На входе стоит охрана из двух человек с внутренней стороны, с обратной — то же самое. Рядом с каждой кроватью стоит тумбочка. Обычно медсестры ставят сюда медикаменты или еду. Кстати, о еде… Со вчерашнего утра я ничего не ел. Мне казалось, что, поскольку я больной, меня будут кормить чаще для лучшего выздоровления. Но потом понял, каким же дураком я был. Да всем им плевать на нас. Мое состояние ухудшилось. Я старался выспаться, но это не давал сделать постоянный кашель. Меня несколько раз били руками, заставляя заткнуться, но я ничего не мог сделать с собственным недугом. Заснул я где-то под утро, но, снова же, из-за кашля проснулся. Мне казалось, у меня температура… Ночью, когда шел ливень, я слышал сквозняк. Не удивительно, почему сейчас здесь так холодно: видимо, в этом здании полно щелей. Мне стало не по себе… Я безумно хотел вернуться к Ларину, к уже такому родному кабинету, и не менее родному человеку. Улечься где-то у него на диванчике, и уснуть, пока он усталыми глазами перебирает бумаги. А потом посмотреть в эти глаза и увидеть привычную насмешку, но вместе с ней и тепло, которым он делился со мной. Но его нет… — Подъем! Подъем! — я слышу крики солдат, но глаза не открываю: давно уже проснулся. — Просыпаемся! Какое просыпаемся!? Больным нужен отдых, а они заставляют нас вставать, да еще и в такую рань! Они же доктора, неужели не знают, что это большой стресс? Поскольку я был здесь впервые, то не совсем понимал, что происходит. Люди начали вставать, заправляя за собой постели. Я, еще не до конца разобравшись со всем этим, начал подниматься тоже, но медленно и неуверенно, за что получил подзатыльник от солдата со словами: — Ну, шевелись же ты! Тоже мне… Быстро застелив кое-как постель (которая состояла из драного матраса и такой же драной наволочки), я встал, как и все, перед своей кроватью. Сначала я не понимал, почему другие узники так косо на меня смотрят, пока не понял причину: они держали миски для еды, а я — нет. Пока солдаты возвращались на свой пост и шли ко мне спиной, я быстро проскочил мимо своей кровати к тумбочке, открыл ее, схватил миску и встал на место именно в тот час, когда охрана обернулась. В помещение вошло два человека. Один из них — низкорослый мужчина, второй — такая же низкорослая женщина-санитарка. Солдат держал в своих руках кастрюлю с едой, а медработница — рассыпала ее по мискам, которые держали больные. Мне было противно слышать, как содержимое кастрюли наливается внутрь, и понимать, что мне придется это есть. Я посмотрел на содержимое миски, когда там все же что-то оказалось: суп с галушками. На вид этот супец простоял не один день, при чем не в самом лучшем месте. Я нервно сглотнул слюну. Наверное, из-за хорошей и более-менее вкусной еды у Ларина, теперь я чувствую отвращение. Раньше бы съел это, даже не глядя, а теперь… Я с ужасом понимаю, что это еще не самое страшное, что мне придется пережить.

Дмитрий Ларин

: Прошло совсем немного времени, а я уже стал скучать. В ту ночь я не мог заснуть: все думал о том, как там Юлий. Я несколько раз пригрозил главврачу, говоря, что лично буду следить за тем, как обращаются с узником, но прекрасно понимал, что никто меня слушать не будет. Сегодня дел меньше, и я решаю наведаться к Мартину. Меня мучило два вопроса: 1) Онешко проводили вакцину, но он почему-то заразился, хотя и не должен был. 2) Значит ли это, что грипп может поразить наших солдат, и почему вакцинация не помогла. Дождя не было, но я все равно накинул на себя плащ. Помню, как надевал его на Юлия… Пожалуй, я еще долго буду вспоминать вещи, связанные с ним.

…

— Разрешите войти! Я стою около двери и смотрю на нее в ожидании ответа. Мартина видеть не хотелось: не то что бы за столь короткий период времени я его возненавидел, просто был в таком подавленном состоянии, что не хотелось видеть вообще никого. Странно, но никто не ответил. Тогда я еще раз постучал по двери, громко сказав: — Разрешите войти! Опять ничего. Я отошел от кабинета на шаг, сдвинув брови и задумчиво на него глядя. Обычно Мартин у себя, но ведь и не исключено, что он мог куда-то пойти. Завтрак уже закончился. Может, по пути где задержался? Но уходить я не собирался: слишком важны для меня вопросы, которые я хочу поставить пред мужчиной. — Ларин? Я оборачиваюсь и вижу начальника. Обычно при встрече он улыбается мне, и действительно рад видеть. На этот раз Гресс был явно недоволен тем, что я пришел. В чем дело?.. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он у меня. — Есть время? Нам нужно серьезно поговорить. Он смотрит на меня с подозрением, точно так же — и я на него. Щуря глаза, отмечаю, что мешки под глазами Мартина стали больше, как и морщины на лице. Может, поэтому он так отнесся к моему появлению? Просто устал, не выспался, заработался? Что-то мне подсказывало, что я просто ищу оправдание этому человеку, когда на самом деле причина кроется далеко не в работе. — Да, конечно, — спустя какое-то время ответил мне начальник, открывая кабинет. Мы вошли. Он сразу же сел за свой стол, а я, уже по традиции, встал напротив него. Обычно такие темы поднимать мне не хочется, ибо из-за незнания происходящего я чувствую себя неуверенно. Но сейчас я был решителен и тверд, откинув все догадки и сомнения куда подальше, чтоб те не мешали. Мне было интересно, что скажет Мартин. — Ты знаешь, что случилось с Онешко? — почему-то наши разговоры прекратили вестись на «Вы». — Ну, это же твой человек, ты сам должен знать, что с ним, да как, — как-то снисходительно мне отвечают. — Я-то знаю, но знаешь ли ты, что происходит в лагере? Гресс все это время делал вид, что листает важные бумаги (а я был уверен, что ему на самом деле было плевать на них). Когда я сказал последнюю фразу, он поднял взгляд и отложил их. Что? Не ожидал, что я буду говорить на таком языке? — Говори уже, в чем дело, — я услышал отголоски злости. — Недавно он проходил вакцинацию, — начал я, — но в нем все равно был обнаружен вирус. Ты не знаешь, с чем это может быть связано? — я изогнул бровь так, будто в чем-то подозреваю Мартина. По правде говоря, так оно и было. Мне казалось, что он что-то не договаривает мне. — Вообще без понятия. — И тебя не волнует то, что он заболел после вакцинации? — я удивился. — Если заболел он, то каковы шансы того, что Онешко будет не единственным? — Разве я похож на человека, который в этом разбирается? — Гресс пафосно изогнул бровь и усмехнулся. — Ларин, пока твой «подопечный», если я могу его так назвать, единственный, кто заболел после вакцинации. Я не хочу бить тревогу из-за одного случая. Если что-то еще подобное произойдет — приму соответствующие меры. К тому же, — он откинулся на спинку стула, — ты и сам знаешь, что при должном лечении от гриппа умирают единицы. — Но ведь в Польше… — Умерло много людей, потому что у них не было лекарств. Но у нас-то оно есть. — Наверное, ты прав… — Конечно, я прав. Ларин, не бей тревогу из-за непонятно чего — мой тебе совет. Мартин снова мне улыбнулся, как-то насмешливо и по-хамски, на что я, конечно же, обратил внимание, но ничего не ответил. Может, он прав? Те же слова я слышал и от врача, но каковы шансы того, что лекарства НЕ помогут? И, зная то, как ведут себя с заключенными, я мог сказать, что пяти дней не хватит точно. И история Юлия про ту девушку… Почему-то мне казалось, что если я начну о ней разговор, Мартин посчитает меня ненормальным и засмеет. Да, так и будет. Пожалуй, это ведь не так важно, да? Сейчас нужно поскорее покончить со всеми делами и наведаться к Онешко. Я лично хочу посмотреть на картину, творящуюся там. — Ладно, хорошо, — я повернулся и направился к выходу, но потом остановился около самой двери. — Если вдруг что-то произойдет — сообщите мне. До свидания. — Всего доброго. Я вышел и закрыл за собой дверь. Не двигаясь с места еще где-то минуту, думал над словами начальника. И он, и врач, хотят убедить меня в том, что я все преувеличиваю. Но я-то знал, что нахожусь в здравом уме, и моим опасениям есть причина. Конечно, они не знали об основной причине моих тревог, но все же… А какая разница? Эта проблема имеет для всех одинаковое значение. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить… Я вздыхаю и накидываю на себя плащ. Идя по коридору, мечтаю о том, чтобы этот день поскорее закончился. Сам того не замечая, начиная впадать в депрессию… Интересно, она будет такой же кратковременной, как обычно? Прохожу мимо ворот, на которых большим шрифтом написано «Только работа делает человека свободным». Насмехаются над узниками, как только могут…

Юлий Онешко:

После завтрака все это время помещение находилось в тишине. Я сидел на кровати и боялся посмотреть лишний раз в сторону охраны: те были слишком уж агрессивными. За все время пребывания здесь я кое-что заметил: 1) Всего пятеро таких же, как я, заболевших, и все мы раскиданы почему-то по разным частям помещения. Я был дальше всех от входа. 2) Среди них была девушка, которую я встречал ранее. Ее волосы начинали постепенно отрастать, и лысина покрываться черными волосками. Узница сидела неподвижно и смотрела вперед себя, и, как мне казалось, даже не моргала (на самом деле мне действительно так только казалось). Я чувствовал себя плохо, но она, как мне кажется, еще хуже. От чего-то хотелось с ней заговорить, расспросить обо всем, задать банальные вопросы «Как ты себя чувствуешь, все хорошо?». Но из-за охраны неподалеку я молча сидел и наблюдал за тем, как через маленькие окошка свет постепенно тускнеет. Наступает вечер… Дверь открывается, и в комнату входят две медсестры. Они везут тележку с препаратами, и мне вроде хочется вздохнуть, ведь пришли мои лекарства, но с другой стороны, я понимал, что причин радоваться-то и не было. Каждому из больных санитарки дали по какой-то таблетке, взяли кровь и что-то ввели через шприцы. Со мной проделали все то же самое, и, когда я ощутил горький вкус таблетки на языке, одна из них уложила меня на кровать и укрыла простыней. Может, тут не все так плохо, и они действительно проявляют хоть каплю заботы? Надеюсь на это, но почему-то лучше мне не становится. Попробую подождать… Мысленно отсчитываю минуты. Прошло где-то около пяти, может чуть больше: я несколько раз сбивался со счета из-за большой температуры. Солнце, такое редкое осенью, садится быстро, будто хочет спрятаться от того, что вынуждено созерцать ежедневно. Хотелось бы так же… Но единственное место, где я могу спрятаться — сны. И поэтому, беря пример с звезды, я закрываю глаза и пытаюсь расслабиться. Хоть бы проснуться в кабинете у Ларина, хоть бы проснуться в кабинете у Ларина, хоть бы… Проснуться.

…

— Спит? — Да. Вы немного опоздали. Что? — Тогда мне, наверное, стоит пойти. — Я провожу Вас. Я резко открываю глаза, и тут же они начинают болеть так, что я жмурю их в попытках унять боль. Это длилось не долго, и вот, облокачиваясь на локти, я с трудом поднимаю свое затекшее тело. — О, проснулся. Не могу поверить в то, что вижу. Ларин, стоящий впереди меня, насмешливо улыбается. Он действительно рад меня видеть, и я сам начинаю улыбаться так, что санитарка удивилась. Потом подавляю улыбку, дабы та не задавала лишних вопросов, но самому хочется накинуться на офицера и биться в истерике, чтоб он забрал меня. — Позвольте? — вежливо спрашивает немец. — Да, конечно, — женщина поправляет фартук на себе и уходит, оставляя нас двоих в самом дальнем углу помещения. Вот оно — счастье мое, стоит и лыбится, но в глазах его тревога и печаль. Замечая это, я вопросительно смотрю на него, но Дмитрий не отвечает. Что же, мне достаточно просто того, что он пришел. Так хотелось сказать ему спасибо за то, что не бросил, но я в очередной раз промолчал. — Ну, как ты, рассказывай, боец, — шутливо как-то говорит и садится на койку рядом, широко расставив колени и облокотившись одной рукой об них. — Как ты себя чувствуешь? Не выдерживая, я снова начинаю катать лыбу во все тридцать два зуба. Ларин, заметив это, усмехается. — Я так понимаю, ты рад меня видеть, — и я киваю. — И я тебя. Все хорошо? — я снова киваю. — Ладно… Юлий, полежи здесь деньков пять. Потом все закончится, и я снова заберу тебя к себе. Договорились? Он подмигнул мне, и на моем лице выступил легкий румянец. Но глаз я не отводил, как обычно: уж больно соскучился я по нему за такой короткий срок времени. Мы просидели в тишине буквально полминуты, просто смотря друг на друга. Усталость в глазах, да и под глазами в виде огромных мешков, говорила мне о многом. Я закусил щеку с внутренней стороны, и пусть чувствовал себя не лучше, но все равно во мне находилось место для жалости не только к себе, но и к этому человеку. Хотелось обнять его, лечь где-то под боком и заснуть, греясь в эти дождливые дни. Мысли о сне навевали на меня какую-то усталость, и я неосознанно зевнул. — Разбудил я тебя, — произнес офицер, вставая с кровати. — Спи и набирайся сил. А мне идти пора. Я заметно расстроился, а Ларин помрачнел. Я смотрел на него, а он — на меня. Неотрывно, недолго, но этого было достаточно, чтобы понять: никто из нас не хотел расставаться с другим. Я снова закусываю щеку, на этот раз сильнее, чтобы не накинуться на него с просьбой остаться. Вместо этого тихо и слабо выдаю: — Пока… — Пока. Ларин уходит, закрывая дверь, а я падаю на твердую кровать, еще некоторое время борясь с пустотой, оставшейся после ухода офицера. Возвращайся скорее…