Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Вздыхаю и устало потираю пальцами виски. Отношения с начальством трещат по швам, как и моя жизнь, собственно. От глубокой депрессии, в которую я медленно, но уверенно начинаю впадать, спасает лишь осознание того, что от нее лучше не станет. Либо это осень во всем виновата, либо я сам — не понятно. Скорее, второй вариант, потому что уже который день я сижу и накручиваю себе не самые приятные мысли. В этом весь я — из проблемы раздуваю еще несколько таких же по своему объему. Сегодня светило ясное солнце, что меня удивило, но все равно было достаточно прохладно. Вообще, это меня радовало, ведь прошла жара и духота, в которой дышать не было чем. Вечером обязательно нужно будет наведаться к Онешко… Когда я вчера приходил, парень выглядел относительно неплохо. Я часто ловил себя на мысли о том, что за той радостью, которую мы оба испытывали тогда, я не смог рассмотреть нормально его состояние, и потому теперь лелею себя приятными иллюзиями о том, что все хорошо. Да, сегодня стоит отнестись к этому куда серьезнее… Слышу стук в дверь. Тут же поворачиваюсь. — Разрешите войти! — слышу приглушенный голос. — Разрешаю. Дверь открывается, и меня встречает молодой лопоухий солдат. Где-то я уже его видел… Парень мнется в проходе, на что я театрально изгибаю бровь, будто бы намекая на то, чтобы он не тормозил. — Для Вас приглашение на пикник от офицера Гюстава Мюллера. Он и его семья хотели бы видеть Вас сегодня в послеобеденное время на территории офицерского корпуса, где и будет все проходить. Я в удивлении смотрю на этого парня. Офицерский корпус — здание, в котором проживали офицеры со своими родными. Чаще всего вся семья, включая и детей, переезжала в лагерь, потому что не хотела бросать своего кормильца. На то была и еще одна причина — в Берлине и ближних ему городах нынче очень неспокойно. Уж лучше тихое безопасное место, но рядом с трупами, чем самому стать трупом в другом. Я не проживал в том корпусе потому, что просто не хотел. Во-первых, так уж получилось, что на меня кабинет не вывели в том здании, поэтому пришлось разместить его в административном корпусе. Ну и, я, недолго думая, решил перевестись сюда сам, полностью оградив свою персону от тех, с кем первоначально должен был жить. К тому же, не нравилась мне перспектива находиться в одном здании с… Детьми. Несмотря на то, что я всегда стоял в авторитете перед этими личинками, я все же не полюбил их. На то были свои демоны. — Хорошо, я понял, — я подошел к столу и посмотрел краем глаза на свое расписание. Прежде чем идти, нужно изучить его: а вдруг, у меня будут дела в это время. В любом случае, я потом извинюсь перед Гюставом за то, что не смог прийти, но моя работа мне важнее, чем посиделки на лавочке. — Можете быть свободны. Попрощавшись, солдат покинул помещение, закрыв за собой дверь. Я глубоко вздохнул. «Ну вот, еще один геморрой на мою голову» — подумал я, рассматривая расписание. Ничего там после обеда не намечалось, и, по идее, я должен был радоваться, но почему-то все получалось наоборот. Что же, по крайней мере, повидаюсь со своими «приятелями».

Юлий Онешко:

Мне плохо. Мне очень, очень плохо. Дрожащими руками пытаюсь съесть этот безвкусный суп. Аппетита не было совсем, и, мало того, меня подташнивало. Но я понимал, что для выздоровления необходимо питаться, пусть даже когда еду дают в таком малом количестве. Вкуса совсем не чувствую… Вдруг сюда кто-то заходит. Я не сразу отвожу глаза от тарелки и смотрю в сторону дверей. — Как себя чувствуют узники? — тот самый мужчина с изуродованным лицом спрашивает у санитарки. — Подопытный номер один ощущает резкую головную боль в области лобной доли мозга. Наблюдается кашель, резкое повышение температуры и незначительная потеря веса. Такие же симптомы отмечены у подопытных номер два, три и четыре. — А пятый? — он посмотрел на меня, и я чуть не подавился. — Симптомы те же, но выглядит он гораздо лучше, чем остальные. — Скоро пройдет… — он еще раз осмотрел меня, после чего повернулся к выходу и стал медленно идти вперед. — Жду отчеты на моем столе. Проделывайте те же процедуры. Если что-то изменится — обязательно сообщите. Они оба покинули помещение, и аппетит у меня пропал совсем. Все же доедаю, несмотря на это, после чего ставлю миску в тумбочку и ложусь на кровать. Как же мне плохо… Просто отвратительно. Ларин сказал, чтобы я полежал здесь пять дней. Сейчас второй, и мне кажется, с такими темпами я и до четвертого не доживу. Усмехаюсь собственной шутке. Сейчас не время шутить, но мой мозг, ввиду температуры и головной боли, почему-то считает по-другому. «Дошутимся мы так скоро, приятель…»

Дмитрий Ларин:

Время близилось к предстоящему веселью. Я смотрел в окно: тучи даже не думали затягиваться — как было ясное небо, так оно и есть. У меня была надежда на то, что из-за плохой погоды все отменят, но… Но у матушки Природы, похоже, свои планы. Нужно было соответствующие одеться: как-никак, а я должен оставить после себя «правильное» впечатление. Смотрю в большое зеркало и аккуратно поправляю нашитую свастику. От чего-то становится не по себе, когда я касаюсь руками красной ткани. — Куда готовимся? Я вздрогнул от постороннего голоса. Поворачиваюсь в сторону двери и вижу стройную молодую даму, держащую в руках ведро с водой и губку. Что она здесь?.. Ах, точно. Пока Юлия нет, Мартин посчитал, что будет нужным дать мне кого-то на время, дабы убирал кабинет. Почему именно эта женщина? Нашел он, кого прислать, тоже мне! Я ей характер вместе с нервной системой испорчу скорее, чем она успеет на столе у меня прибраться. Я ничего не отвечал: изучал ее глазами. Красивая… Волосы прибраны сзади и заколоты, челка аккуратно спрятана под ободок, а на черной униформе завязан белый фартучек. Женщина как-то печально опустила глаза, но улыбка с ее лица не пропала. — Простите, наверное, мне не стоило так сразу… К вам обращаться, — говорит она. — Разрешите войти. — Разрешаю. Наверняка она подумала, что я молчу, потому что мне не понравился ее вопрос, пусть и был сказан он для того, чтобы как-то начать разговор. Я не стал ее убеждать в обратном: лезть не будет после этого. — Как Вас зовут? — спрашиваю чисто из вежливости, подходя к своему столу и надевая кожаные перчатки на руки. — Греттель, — робко отвечает та. — Хорошо. Меня зовут Дмитрий. Дмитрий Ларин, — я аккуратно беру ее руку и с улыбкой целую, демонстративно, но как-то в шутку. Греттель удивляется: офицер не должен вести себя так с обычной уборщицей. — Вы, все-таки, женщина, — тут же поясняю, и на ее лице возникает улыбка. — Благодарю, — красавица отворачивается, начиная заниматься своими делами. Я снова подхожу к окну, осматривая территорию лагеря. Рабочие заметают ее, а новый крематорий, на который мне открывается просто «замечательный вид», вычищают. Почему они не занялись этим утром, обычно же все так и происходит? Что же, ладно… Смотрю на настольные часы. Пора.

…

Мои сапоги ступают по выложенной камнем дорожке. Рядом со мной идет тот самый офицер, Гюстав. Он старше меня на несколько лет, но порой мне кажется, что на несколько десятилетий: уж больно большой у него опыт, чем я похвастаться точно не могу. Вот и сейчас, не спеша направляясь к месту пикника, он рассказывает мне очередную историю, произошедшую с ним: — …Я никогда не забуду тот день, — какой именно, я благополучно прослушал. — Чуть сына не потерял, в конце концов. Так что, вот Вам мой совет, Ларин: не заводите детей, сами здоровее будете. Я прекрасно понял, что это была шутка, и рассмеялся вместе с мужчиной. На самом деле мне было не смешно, потому что я всерьез не собираюсь заводить детей. И моя… Кхм, ориентация, мне в этом успешно помогает. — О, а вот мы и пришли. Впереди меня, за большим деревянным столом, сидело относительно небольшое количество человек: две женщины, два ребенка (один из которых — маленькая девочка, а второй — парнишка чуть постарше ее) и… Какой-то старик. Мужчина тут же встал со своего места и, высоко подняв правую руку, поприветствовал нас: — Хайль Гитлер! — Хайль Гитлер! — мы с офицером поступили соответствующе. Меня встретили радушно. Как оказалось, этот старик — отец Гюстава, и дети тоже его. Одна из женщин — жена мужчины, хозяйственная и красивая Эльза. Вторая, менее симпатичнее и более старше, — его сестра — Матильда. С детьми оказалось все гораздо проще, чем я думал: посидев с нами, маленькая Анна и Людвиг побежали играть. Находясь здесь, мне кажется, я начинаю осознавать, что жизнь вертится вокруг людей, но почему-то обходит меня стороной. Вот смотрю я на эту пару, и сразу какое-то тепло растекается внутри: любящая жена и двое детей, муж держит все в своей руке, а Эльза идеально дополняет его строгий характер добротой и нежностью. Но после этого я все равно не рвался заводить семью. Они о чем-то оживленно болтали, но я был далек от этого. Однако все равно делал вид, что заинтересован в разговоре. Мысли крутились вокруг недавних событий, и я бы с радостью ушел отсюда, но не хочу выставить себя в ненужное положение. Вино кончается… Обычно я не пью, но сейчас не мог просто отказать: невежливо это. — В Берлине нынче неспокойно, — говорит старик. — Вчера получил известие о том, что его бомбардировали. Дмитрий, — он обратился ко мне, и я тут же поставил бокал на стол, — как Вы относитесь к тому, что сейчас происходит в Берлине? Это же ваш родной город, разве нет? — Совершенно верно, — я улыбнулся. Я не знал, что ответить, и поэтому искал у себя в голове возможные варианты. Получалось не очень… — Мой дом — там, куда зовет меня моя Родина. — Ну а сердцем вы куда стремитесь? — спросила меня Матильда, чем жутко взбесила. Ненавижу такие глупые вопросы! — Наверное, все-таки в отцовский дом, — банально как-то звучало, но я должен был сказать хоть что-то. Они довольно резко перешли с одной темы на другую. Сначала мы говорили о том, как неспокойно нынче в нашей родной Германии, а потом мило болтали о домашнем очаге в домах, которые все мы бросили. Наверное, именно это нас и объединяло — мы все что-то оставили там, каждый в своем городе. Для кого-то это было сложно, для кого-то — не так. Я не знал, каково было мне. Наверное, все же легче, ведь семьи у меня нет, а затуманенные патриотической пропагандой и страхом глаза не видели разницы между теплым родным домом и серым кабинетом в трудовом лагере. Теперь-то я осознаю свою глупость тогда, когда согласился на эту работу. А ведь вполне мог отказаться: Мартин предложил, потому что денежная плата за эту должность выше прежней, и ни в коем случае не настаивал. Но для меня не деньги были важны, а долг перед Родиной. Каким же глупцом я был… Тянусь рукой к бокалу вина, но вдруг вспоминаю, что он пуст. Что же, печально… Похоже, это заметил Гюстав. Он изогнул бровь и вежливо меня спросил: — Еще вина? — Если позволите. — Эй, ты! — я повернулся назад. Офицер отозвал какого-то узника: мужчина в возрасте, сутулый и худой, одетый в полосатую униформу и фартук, повернулся к нам с встревоженными глазами. Внутри меня будто что-то дернулось, когда я посмотрел на него. — Еще вина! Тот медленно подошел с бутылкой пойла к нам, та была обернута в салфетку. Он нагнулся возле меня и начал наливать вино, медленно, боясь обронить хоть каплю на гладкую поверхность скатерти. Внутри меня все ломалось, когда я наблюдал за тем, как вино разливается по бокалу. Все застыли в каком-то молчании, и это напрягало больше всего. Я сжал ладонь в кулак. — Ну, быстрее! — поторапливал его Гюстав, и от его крика узник резко пошатнулся, чуть не разлив алкоголь. Я тоже дернулся, ведь было такое чувство, будто крикнули мне. Скорей бы покинуть их всех… Узник отходит от меня, и я облегченно вздыхаю. Этот маленький ад, что бушевал во мне в это время, постепенно начинал затихать. Я беру в руки бокал и делаю глоток, как вдруг, морщусь от неприятного запаха. Сначала я подумал, что он исходит от алкоголя, и тут же отставил его в сторону, когда вдруг понял, что он передается по воздуху. Тишина продолжала длиться, а я бегал глазами по территории и не мог понять, откуда исходит такая сильная вонь. Эльза и Матильда помрачнели, а офицер будто делал вид, что ничего не происходит. Вдруг поднимаю глаза и вижу темные клубы дыма где-то вдали. Осознание происходящего доходит не сразу, а когда это случается, сердце пропускает удар. И еще один, и еще. Я смотрю на Гюстава так, будто жду от него каких-то объяснений. Но как можно объяснить то, что прямо сейчас происходит на территории лагеря? Затем перевожу взгляд на его отца, сидящего рядом. Тот вздыхает и тихо выдает: — Что же, наверное, и мне еще вина немного…

Юлий Онешко:

Близился вечер, и мне, вроде бы, стало лучше. Вроде бы… Жар не спал, и я начинаю сомневаться в том, что нам ежедневно дают: от препаратов лучше не становится. Может, это только период такой? Очень на это надеюсь, потому что помирать от болячки какой-то не хочется. Помирать?.. О чем это я? Нельзя даже думать об этом! Ларин грозит врачам кулаком, если те не будут должным образом следить за мной, и это, безусловно, радует. Но кто он такой в их глазах, чтобы указывать, как вести себя с больными? В конце концов, а не плевать ли им? Сейчас хорошим вариантом был бы сон, но я почему-то верил в то, что скоро придет Дима. И все станет немного ярче. Он снова улыбнется мне, снова сядет рядом на кровать, и обязательно спросит, как я себя чувствую. Вспоминаю, как он брал меня за руку, и блекло улыбаюсь… В помещение кто-то входит. Я сразу же широко раскрываю глаза, и головная боль будто куда-то исчезает. Смотрю в проход в поисках знакомой фигуры, но пока ничего не вижу: этот кто-то находится за стеной с другой стороны, а с моей — выжидающе стоит санитарка. Хоть бы это был Дима, хоть бы это был Дима… Ну вот, наконец кто-то входит, и я, кажется, прекратил дышать. А когда увидел в проходе офицера, чуть не подавился воздухом. — Как он? — спрашивает офицер, идя вместе с санитаркой в сторону моей кровати. Я весь напрягся. — Организм переживает не самый приятный период, но если лечение не останавливать, он быстро поправится. — Хорошо. Он остановился возле меня, глядя сверху вниз. Женщина ушла, и я думал, что лицо Ларина изменится, но почему-то он так и продолжил стоять: какой-то хмурый, мрачный весь, серьезный… Может, случилось что? Снова неприятности на работе? Я приоткрыл рот и вопросительно на него смотрю. Но, конечно же, он ничего мне по этому поводу не ответит. Мне кажется, с каждым днем не только я начинаю чувствовать себя хуже… Мужчина садится на кровать, и я поворачиваю голову в его сторону. Не вижу усталости в его глазах, но почему-то он все равно выглядит не лучшим образом. Наверное, мне стоило волноваться за себя, но… «Дима, что случилось?» — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и мне хочется задать аналогичный вопрос. — Не хорошо. — Почему? — мне показалось, он заволновался. Я отвожу взгляд от Ларина и глубоко вздыхаю. Почему? Голова болит, жар мучает, кашель… Такое чувство, будто изнутри кто-то череп разламывает на мелкие кусочки. Я, безусловно, начал бы жаловаться Ларину на свое самочувствие, но, во-первых, я не мог ему это сказать, а во-вторых, не хочу вешать на плечи офицера новые проблемы. Если бы он знал, как я на самом деле себя чувствую, наверняка места бы себе не находил… Надо это ему. Я промолчал. Ларин, наверное, понял, почему. Его присутствие здесь хоть как-то разбавляет дни в моей не самой лучшей жизни. Я молча смотрел на него, пытаясь, пусть даже взглядом, но передать, насколько сильно я скучаю. Он смотрел точно так же на меня. — Ты придешь? — осторожно, тихо спрашиваю, дабы услышал только он. — Обязательно, — Ларин улыбнулся краешком губ. — Потерпи еще немного, хорошо? — Угу... — Пересмена! — я услышал громкий голос солдата, и мы с мужчиной тут же обернулись назад. Охрана вышла из помещения, но это ненадолго. Тогда Дима взял меня за руку и аккуратно сжал ее, чуть нагнувшись. Внутри меня что-то екнуло. — Все будет хорошо, слышишь меня? — он говорит это шепотом, тихо, чуть ли не самими губами. — Угу… Солдаты сменили друг друга, и тогда офицер оторвался от моей руки, вставая с кровати. Его лицо изменилось: стало озадаченным и серьезным. Наверное, это только для виду. Он повернулся ко мне спиной и начал идти в сторону выхода. Я смотрел ему вслед и молчал, когда на самом деле хотелось громко кричать, останавливая его. Разрываясь изнутри, я закрываю глаза и пытаюсь себя унять. Больно.