Вкус победы

Юлий Онешко:

Глаза болят. Я потираю губы, а затем крепко сжимаю их и щурюсь. Таблетки мне перестали давать, теперь только берут кровь и что-то вводят внутривенно. Это пугает… В меня пичкают разные препараты, а я даже не знаю, что они из себя представляют и для чего нужны. Несколько раз мозг отказывался переваривать происходящее, и я просто лежал, не видя перед собой ничего. Глаза болят. Я поворачиваюсь на бок и смотрю на давно изученную фигуру. Девушка, чью личность я так и не узнал, и, наверное, никогда не узнаю, лежала неподвижно и тихо всхлипывала. За все это время я ни разу не видел, чтобы она билась в истерике, как в первый день нашей встречи, но время от времени все равно рыдала. Тихо, мирно, чтоб никто не видел. Или не слышал… Вдруг жмурюсь, натягивая простынь на себя. Глаза болят. Слышу шум по ту сторону стен. Интересно, как там сейчас Ларин? Чем занимается, вспоминает ли обо мне? Конечно вспоминает, я уверен в этом. Пожалуй, единственный человек, которому действительно не плевать на меня. Здесь, в окружении больных и изредка приходящих санитарок, я все чаще ловлю себя на мысли о том, что «лечение» (если такое вообще происходит) вовсе не помогает. С каждым днем мне становится только хуже, и это никак не проходит, а только усиливается. Я нахожу спасение во сне, но и оттуда меня с шумом выбивает кашель, и я начинаю задыхаться. Пытаюсь расслабиться, дабы провалиться в руки дядюшки Морфея, и на время укрыться в них от реальности. Глаза болят.

Дмитрий Ларин:

Тем вечером во мне будто что-то сломалось. Что-то, за что я держался все это время. Я ходил по лагерю, наблюдая за происходящим, и с каждым новым шагом осколки чего-то разбитого резали меня изнутри. Я понимал, что хожу по трупам. Мне было противно от осознания того, что тогда, сидя на пикнике и попивая вино, я находился в двух шагах от крематория, в котором горят люди. Я не знал, что мне делать. Хотелось немедленно покинуть это место, сбежать куда-то далеко-далеко, чтоб запах горящих тел не преследовал меня. До сих пор не могу выкинуть это из головы… Есть ли у меня шанс уйти со своей должности, когда встал я на нее, будучи совсем не обязанным это делать? Но разве ничего не изменилось с того времени? Каждый человек в этой войне на счету, и я — не исключение. Плюс, меня могут обвинить в государственной измене. За это полагается казнь… — Разрешите? — робко спрашивает меня Греттель, и я отхожу от окна, на котором она собралась вытирать пыль. Девушка на секунду забрала меня из моих мыслей в реальность, но лишь на секунду. Сажусь за стол, продолжая что-то строить у себя в голове в попытках во всем разобраться. Нужно было принять грузовики с едой, водой и медикаментами. Каждый раз, когда мы принимаем какой-то товар, идет дождь, мешая и грузовым машинам, и нам. Сегодня, будто по традиции, начали затягиваться тучи, и я уже слышу первые капли дождя на своем окне. По-моему, нужно выходить. Я со вздохом встаю со стула и иду к вешалке. Накидываю на себя плащ и застегиваю его, глядя на себя в зеркало. Ну и мина… Мрачная, как-то озлобленная, но при этом озадаченная. А глаза бегают со стороны в сторону, будто ища спасение в месте, где тебя замкнули. Надеваю фуражку и выравниваю ее. — Устаете Вы, офицер, — с грустной улыбкой отмечает Греттель, выжимая тряпку и подходя ко мне. — Разрешите? Я отхожу, и та одним махом вытерла пыль на раме зеркала. Еще не привыкший к этой даме, я смотрю на нее и вспоминаю Юлика. Мне было как-то непривычно от того, что на месте излюбленного мною паренька оказался какой-то другой человек. Она так мила со мной, а я мечтаю о том, чтобы поскорее избавиться от нее и поставить на место Онешко. Нехорошо это с моей стороны, но я не чувствую угрызений совести. За что? — А Вы — нет? — какой-то риторический вопрос, я поворачиваюсь к ней и поправляю ворот плаща. — Ну, уж точно не так сильно, — Греттель отходит к столу и начинает спокойной рукой сгребать все скомканные мною бумаги. Я стал замечать, что в последнее время их становится все больше и больше. На нервной почве я комкаю отчеты и документы, если что-то отмечаю в них не так, хотя мог бы с легкостью исправить. Пора что-то менять. — Неужели вчерашний пикник не спас Вас от работы? Я как-то нервно дернулся, вспоминая события того дня. «Нет, не спас» — зло хотелось ответить ей. «И, нет, не от работы» — с еще более озлобленной рожей хотелось добавить, но я промолчал, натянуто улыбнувшись. — Для меня обязанности стоят на первом месте, — направляюсь к выходу. — Не время думать об отдыхе, когда идет война. — Не могу с Вами не согласиться. После этого в кабинете повисла тишина. Греттель занималась своими делами, я — стоял возле двери и никак не решался покинуть кабинет. Не хотел я туда идти. Не хотел снова бороться со странным чувством безысходности и страха. Но страха не за собственную жизнь, а за жизни других людей. Что я делаю? «Не думай об этом, Ларин, просто не думай» — приговариваю сам себе. Как сложно справиться…

…

Моя фуражка не пропускает капель, но лицо все равно мокрое. Сквозь дождевую завесу я наблюдаю за тем, как протекает процесс. На этот раз в качестве рабочих рук были взяты не солдаты, а более-менее работоспособные узники. Люди старались как можно быстрее перетащить коробки со всем необходимым туда, куда им указывали. Я вижу, как хрупкие руки мужчины поднимают огромную тяжесть, и резко вздрагиваю. Мне кажется, вот-вот — и он упадет. Рядом со мной стоит Мартин. Начальник смотрит на все строго, слишком уж внимательно следит за тем, как переносят медикаменты. Его можно понять: ампулы с лекарствами очень хрупкие, одно неверное движение — и они тут же разобьются. Кстати, об этом… — Не обнаружены новые зараженные? — спрашиваю совершенно непринужденно. В принципе, вопрос вполне ожидаем, и мы оба, как мне казалось, не видим в этом ничего такого. — Нет. Эпидемия прошла, и нам крупно повезло, потому что из всех зараженных только узники, которые содержались в плохих условиях. Я промолчал, отвернувшись от Гресса. В принципе, все вполне себе логично. В условиях антисанитарии и при ненормальном питании для человека заразиться гриппом во время эпидемии очень легко. Я уже было успокоился, прикрывая глаза, но вдруг мой разум настигло одно большое НО. — А что касательно Онешко? — В смысле? — Мартин непонимающе косится на меня. — Юлий Онешко, пограничник, которого я взял себе в качестве рабочего. Я не содержал его в плохих условиях, и ему проводили вакцинацию, так как он мог заболеть? — Ларин, не задавай глупых вопросов, — ничего они не глупые, а вполне обоснованные! — Бывают же и свои исключения, вот им и стал твой… Узник. Снова молчу. Спорить с Мартином нет смысла, а если я и начну, то буду казаться ему глупцом. Раз он такие вопросы называет нелепыми, то что будет, когда я продолжу? Вдруг замечаю, как какой-то мужик проходит мимо нас, неся в руках коробку с «чем-то». Я внимательно наблюдаю за его действиями, щуря глаза от того, что дождь льет прямо в лицо. Правда, меня спасает козырек фуражки, пусть и не большой, но все же. Узник делает медленные и неуверенные шаги, а солдаты подгоняют его, и тот трясется, пытаясь как-то ускориться. Он проходит мимо нас, и вдруг, в очередной попытке сделать шаг, поскальзывается. Коробка с шумом падает на землю, а мужик — в грязь лицом. Он не сразу, как и я, осознает то, что наделал. Человек поворачивается в нашу сторону и смотрит на меня такими глазами, какими не смотрел на меня еще никто. Он боится меня… Мои губы вздрогнули, и я приоткрыл рот, понимая, что сейчас должен принять соответствующие меры. То есть, избить несчастного, наорать, дать понять, что за такое невежество полагается удар кулаком как минимум. Но я не могу. Я стою в оцепенении, а по лицу продолжают стекать капли дождя. Чувствую, как дрожь прошла по телу. — Ах ты скотина! — в себя меня приводит чей-то злобный крик, и я резко прерываю зрительный контакт с узником. Вижу, как один из солдат начинает бить его дубинкой, не рассчитывая силу удара, будто хочет перебить ему каждое существующее ребро. Я крепко сжимаю кулаки, вынужденный наблюдать за тем, как человек страдает. Но все молчат. Никто ничего не делает. Будто ничего не происходит. Будто так надо. Но надо ли? — Он заслужил, — тихо выдает Мартин, поднимая подбородок. — Не смотри на него. Он сам виноват в этом. — Да, конечно… Меня снова начинает одолевать это странное чувство страха. Закусывая щеку с внутренней стороны, я наклоняю голову в попытках укрыться от дождя. Или, от самого себя?

Юлий Онешко:

Я кашляю, пытаясь успокоиться. Охрана начинает кричать на меня, дабы я заткнулся, но я ничего не могу поделать с этим. Легкие будто сдавливают чьи-то невидимые руки, и я задыхаюсь, да так, что в глазах темнеет. Переваливаюсь на другой бок, крепко сжимая подушку и кашляя в нее, чтоб как-то приглушить шум. Слышу, как открывается дверь, но оборачиваюсь лишь тогда, когда кто-то начинает громко рыдать. Та самая незнакомка, что до этого так запала в мое сознание, сейчас пытается встать с кровати, находясь под пристальными взглядами персонала и вошедших в помещение солдат. Санитарки, как и все остальные из этого круга, находятся в медицинских повязках, которые закрывают их дыхательные пути. Раньше такого не было. Неужели все настолько плохо? Девушку берут за локти и выводят из помещения, как вдруг кто-то заходит еще. Кто-то, кто заставил меня неотрывно смотреть на него. — Ларин… — Добрый вечер, — слышу, как он здоровается с остальными, после чего на минуту останавливается и наблюдает за тем, как те выводят узницу. Ну же, посмотри на меня, посмотри, посмотри… Офицер начинает шагать в мою сторону вместе с одной из санитарок. Они останавливаются возле моей кровати, и женщина протягивает ему тряпичную повязку. Мне вдруг стало не по себе. — Наденьте это, — говорит та, и Дмитрий покорно берет ее с рук сестры милосердия. — Болезнь прогрессирует, постарайтесь не вступать с ним ни в какие контакты. Настоятельно рекомендую не подходить. — Что с ним? Он должен был уже поправиться. — Вообще-то, нет, — женщина укоризненно на него посмотрела. — Офицер, он почувствует себя лучше, но точно не сейчас. Слишком рано. Поверьте, я знаю, о чем говорю. — Верю… Та уходит, и мы остаемся одни. Я смотрю на Ларина через прикрытые глаза, а на них — легкая дымка, из-за чего силуэт мужчины кажется каким-то размытым. Щурю их и резко открываю. Лучше не стало. — Как ты? — спрашивает тихо и кратко. Сквозь ткань повязки плохо слышен его голос, он будто искажен. Или это мой слух отказывает мне? Или мозг не хочет переваривать информацию? Или.. — Плохо, — так же кратко, как и он, отвечаю. Не могу говорить, сознание какое-то мутное, и голова жутко болит. Офицер молчит. А тут нечего было сказать. Я смотрю на него, и вдруг становится тошно от его взгляда: какого-то обреченного, мрачного. Я отвожу глаза в сторону, не в силах смотреть в лицо человеку, который сейчас мечется внутри себя, хочет мне помочь, но просто не в состоянии что-либо сделать. Чувствую себя виноватым не понятно в чем, и с силой сжимаю простынь в своей руке, пытаясь унять ту боль внутри себя. Не пойму, что хуже: физическое состояние моего организма, или что-то духовное, что-то, что я не вижу, но ощущаю каждой клеточкой своего тела. Всем нам здесь нелегко, и когда я думал, что, вот оно — спасение в лице милостивого офицера, судьба снова кидает меня в вязкую липкую субстанцию из ужасов и проблем, из которой я тщетно пытаюсь выпутаться. Кашляю. Пытаюсь впечатать лицо в подушку с прежней целью, и кашель становится не таким громким. Мне противно от самого себя. Дорогой мне человек сейчас стоит и смотрит, как я страдаю, и я понимаю, что приношу ему боль, которую чувствовал раньше я, когда пытался помочь Ларину с его проблемами. Только в несколько раз сильнее. — Потерпи… — как часто он это говорит? Зря я, наверное, сказал, что мне плохо. Теперь будет мучить себя. — Хорошо. Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь выдавить из себя какое-то подобие улыбки. Но это сложно. Вижу, как уголки его глаз сужаются, а вокруг них появляются морщинки. Значит, тоже улыбнулся. От этого улыбка становится искренней. — Ты придешь? — Обязательно. А пока — спи. Все будет хорошо. Верь мне. — Верю… И я вправду верю, но с каждой минутой, проведенной в этом месте, моя вера начинает трещать и с хрустом разламывается. Но ведь Ларин никогда не обманывал меня. Ведь так?

Дмитрий Ларин:

Улыбаюсь, но не потому, что искренне хочу, а потому, что делаю это для Юлика. Может, некоторые люди правы, и положительные эмоции как-то влияют на выздоровление? Безумно хотелось бы в это верить, потому что состояние парня меня пугало. Хочу помочь ему хоть чем-нибудь, и потому лелею себя надеждами о том, что моя улыбка его как-то спасает. «Глупый ты, Ларин» — с грустной улыбкой говорит мне здравый разум. «Ты еще здесь?» — хочется ответить, но понимаю, что этими словами спугну его насовсем. Я отхожу от кровати Онешко, собираясь уже с ним прощаться, как вдруг меня отвлекает скрип входных дверей. Поворачиваю голову в ту сторону одновременно с узником и вижу, как в помещение входят люди. Три санитарки, два солдата, а вместе с ними… Александр? Я щурю глаза, с подозрением глядя на этого человека. Что ему нужно? — О, Ларин, и Вы здесь, — говорит он, подходя ближе, и мне как-то машинально хочется сделать шаг назад, но я стою неподвижно. — Все проверяете нас? — Не то что бы. Просто интересно, как он себя чувствует, — я киваю в сторону лежащего паренька, после чего перевожу взгляд на него. Что происходит? Солдаты приказывают ему вставать, и ничего не понимающий юноша растерянно смотрит на меня, будто бы говоря «Что они делают?». Я оборачиваюсь к Гофману, строго и резко задавая вполне себе обоснованный вопрос: — Куда его? — наверное, мой тон прозвучал уж слишком грубо. — Вас это так волнует? — как-то слишком непринужденно спрашивает Александр, и вежливость отходит на второй план. — Что за нелепый вопрос? Куда его ведут? — я вижу, как они уводят Юлия, и дергаюсь вперед, будто бы желая их остановить, но вдруг чья-то рука ложится на мое плечо. — Ларин, пожалуйста, успокойтесь. — Что значит «успокойтесь»? — сам того не замечая, повышаю тон и чуть ли не скалюсь. — Я хочу знать, что происходит! — Не в моих интересах вам это говорить. — …Что? — У Вас что, со слухом проблемы? — я отхожу на шаг от этого хама, щуря глаза и непонимающе на него глядя. — В моих полномочиях не говорить Вам о том, что происходит с пациентом. И не в Ваших силах требовать от меня хоть грамм из той информации, которая мне известна. Поймите меня правильно… — Не понимаю. — И не надо. Всего доброго. — Подождите, но!.. — Всего. Доброго. Я шокировано смотрел вслед Гофману. Тот шел медленно, скрестив пальцы рук за своей спиной, и почти уже вышел, как вдруг остановился и что-то шепнул охране. Я смотрел на него с нескрываемой злобой и каким-то отвращением. Но что с Юлием? Срываюсь с места и быстрым шагом настигаю Александра, на что тот тревожно оборачивается, и я грубо отодвигаю его рукой в сторону, выходя на улицу. Дождь льет, не переставая, и я не сразу нахожу глазами удаляющиеся фигуры. Сжимая кулаки, я чувствую, как врач подходит ко мне сзади, и вдруг тихо говорит: — Все с ним будет хорошо, не волнуйтесь. По крайней мере, сейчас точно.